– Юрист, нет, ну ты мне скажи, – не унимался Симба, его глаза, полные жадного любопытства, смотрели на меня с детским, немного наивным интересом, который в этот момент был гораздо страшнее испуга, – ты думал о том, что ты будешь делать, если тебе вдруг оторвет на войне ногу?

Чтобы скоротать долгие, тоскливые вечера и вселить в наших бойцов уверенность в правильность их выбора, я решил проводить с ними беседы а-ля «на связи политрук». Человеческий мозг, оказавшись в стрессовой ситуации, а состояние неопределенности, пожалуй, наиболее стрессовое, инстинктивно пытается выстроить все накопившиеся эмоции в логическую цепочку, и, если эта цепь где-то становится нелогичной, мозг бьет тревогу и дает организму команду – надо уходить. В психологии есть три базовые реакции организма на стресс: «стой», «бей», «беги». У нормального среднестатистического человека в основном превалируют «стой» или «беги». Задача командира – чтобы у его солдата в стрессовой ситуации развивалась реакция «бей», а для этого необходимо, помимо физических упражнений, развить в человеке и психологические факторы – полное доверие командиру и его приказам, чтобы мозг перестал бесконтрольно эмоционировать и анализировать ситуацию. Для этого должно быть полное доверие своему командиру, уверенность в правильности отданного им приказа. И это состояние доверия достигалось порой именно через такие разговоры: откровенные, по душам, без лжи и прикрас. Думал ли я об этом? Конечно, да! Не только о том, как это может произойти, но и что делать дальше. Как жить, как смотреть в глаза близким, как не сломаться. Да, сейчас уже, после моей войны, я отношусь к этому по-другому: для меня каждый такой парень, вернувшийся домой без руки или ноги, – уже герой со своей героической историей. Но тогда… Тогда мне было страшно и неловко смотреть на молодых ребят, моих ровесников, которые были искалечены, лишены рук и ног. Они ругали себя за то, что должны сидеть тут с нами и лечиться, а не воевать плечом к плечу со своими товарищами. Мы, глядя на этих парней, наверное, боялись признаться себе, что велика вероятность и для нас после нашей «работы» оказаться на их месте в лучшем случае, а то и в худшем – «в лучшем мире». Никто об этом старался не говорить и не думать, но мысли тайным, ночным, липким страхом не хотели покидать голову, проникая в самые темные уголки сознания.

– Слушай, не переживай, нам еще в бой надо выйти, а нас, вон видишь, только кормят и берегут, – отшутился я, пытаясь сбить пафос с его вопроса.

– Нет, ну скажи, ты думал, как оно – жить без ноги или руки? – не унимался Симба, его пытливый взгляд не отпускал меня.

– Знаешь, тут важно слово – «жить», а с двумя руками и ногами или нет, – вопрос второстепенный. Я вот уверен, что если мне где-то на фронте «отстегнет» ногу, то жена и дети будут только рады! – с улыбкой, сквозь которую пробивалась горечь, сказал я.

– Почему? – не понял он, его брови нахмурились.

– Ну вот смотри, – продолжал я, затягиваясь горьким сигаретным дымом, который приятно обжигал легкие, – приеду я с войны, поставлю себе вместо «отстегнутой» ноги деревянную протез-палку, куплю треуголку, попугая-матерщинника, буду петь песни про сундук мертвеца, выкрикивать «Ё-хо-хо!» и в Ялте фотографироваться с заезжими туристами!

– А если руку? – не унимался Симба, в его глазах уже плясали смешинки.

– Если руку… – я затянулся и сделал театральную паузу, – ну… тогда, конечно, крюк!

Тут ребята, которые стали случайными слушателями «наших рассуждений» и которые еле сдерживали себя, брызнули смехом. Симба тоже расхохотался, его смех был звонким, молодым, искренним. Такие разговоры были важны для молодых бойцов, ведь, как известно, смех не только продлевает жизнь, но и снимает стресс, помогает вытолкнуть из сознания липкий холодный страх.

– Да все будет нормально, не переживай, возможно, и не успеем повоевать, вон смотри, как наши по ним утюжат, вот-вот и капитулируют вэсэушники!

Пообщавшись с Симбой, я, конечно, показал бойцам, что я бравый командир и ничего не боюсь. Но как будет на самом деле, если вдруг я с войны вернусь не целый? Что будут чувствовать по отношению ко мне мои близкие? Жена? Дети? Нет, мне-то они, конечно, ничего не скажут, но… не будет ли им стыдно и тягостно со мной, с таким…Ладно я, у меня уже есть хоть семья, жена, дети, которые в любом случае поддержат, а как быть им, таким как Симба, двадцатилетним пацанам, только начинающим жизнь? Сколько их я потом встречал, вернувшись с войны. Да, многие брали себя в руки и уходили с головой в спорт, находили новый смысл жизни, но ведь были и такие, которые и спивались, и стрелялись, не выдержав внутренней, невидимой войны. Для себя, по-отцовски, я принял тогда решение: пацанов беречь.

За время моей службы мне приходилось встречать таких командиров, которые за орден на груди могли положить бездумно роту пацанов. Не знаю, как им потом после этого спалось, не снились ли кошмары. Знаете, в таких ситуациях я всегда вспоминал слова одного генерала с позывным «Охотник». Как-то он приехал к нам в расположение, привез лично данные разведки и боевое распоряжение. На нас тогда готовился танковый прорыв. Помню, он посмотрел мне в глаза, улыбнулся и спросил, готовы ли мы умереть за Родину. На мой утвердительный ответ он взял меня по-отцовски за плечо и уже более серьезно сказал:

– Умереть много ума не надо, а вот выжить самому и сохранить максимум своих пацанов – в этом основная задача командира, – затем улыбнулся и с улыбкой добавил: – Если все за Родину погибнут, кто ж тогда останется за нее воевать?

Поэтому, в последующую службу, перед тем, как принять решение о наших боевых маневрах, я обдумывал все нюансы, каждый мельчайший риск, тем самым сохраняя жизни нашим бойцам. А «Симба» проявил себя потом как опытный стрелок и отважный боец. За смелые и решительные действия он был даже представлен к медали «За отвагу». Наши пути после моего контракта с ним разошлись, но я слышал от ребят, что он вырос до командира разведвзвода и находится сейчас где-то на харьковском направлении, ему вручили уже орден Мужества за взятие «опорника» противника. Говорили, что он впитал тогда, как губка, наши наставления и уже сам как командир не посылает ребят на задачи, а идет вместе с ними, впереди всех, как и полагается настоящему лидеру. Но это было потом, а тогда, еще в начале моего военного пути, мысли о том, что можно остаться в живых, но без рук и ног, сидели у меня в голове и не давали мне покоя, как заноза.

Как-то раз я подошел к одному нашему «соседу», парню, сидевшему на коляске, который был моим ровесником, и решил с ним по этому вопросу поговорить. Мне было неудобно спрашивать у него напрямую, как так случилось и как сейчас ему жить, но этот вопрос сжигал меня изнутри. Сделав вид, что разговор будет о чем-то другом, я начал:

– Каспер, слушай, а ты местный?

– Ну, да, из соседнего села, мы его еще в начале пятнадцатого у «немцев» отбили, – улыбнулся он, и в его улыбке промелькнула гордость.

– А много вас тут в штрафбате? – продолжил я, пытаясь подобраться к сути.

– Всего человек пятьсот было в начале, а потом, кто здоровый – воюет, кто раненый, кого уже нет… – голос его стал тише, и он отвел взгляд.

– Ты мне скажи, а все раненые ваши тут реабилитацию проходят?

– Да нет! – снова улыбнулся он, и в его голосе прозвучало удивление. – Кого дома жинка ждет, тот к ней да к семье, ну а тех, кто передвигаться не может, или кого… – вдруг он запнулся, и лицо его помрачнело, словно на него опустилось тяжелое покрывало, – … дома не ждут, тот тут помогает по хозяйству и ждет, когда снова на фронт. Нет, ну а что, я вон и стрельнуть еще могу, и поднести, – тут он осекся, посмотрел на свои искалеченные, обрубленные выше колен ноги и уже чуть тише добавил: – Подвезти ребятам БК.

Я обратил внимание, что на безымянном пальце его правой руки было обручальное кольцо. Увидев мой вопросительный взгляд, он горько, но искренне улыбнулся и сказал:

– После ранения, когда в госпитале меня подлатали, я ж к жене сразу поехал, к деткам, уж больно все это время сердце по ним тосковало. Помню, в окопе глаза закроешь, а они, как живые, передо мной стоят и улыбаются, сразу так жить охота становится и еще хоть разок их увидеть. У нас до войны хозяйство свое было, а она у меня, жена, знаешь, какая работящая… была. А как привезли меня к ней такого… – он крепко затянулся сигаретой, глубоко вдыхая горький дым в легкие, – «половинного», посмотрела она на меня и сказала: «Зачем привезли? Везите его обратно», я ей такой не нужен, такой ей в хозяйстве только обузой будет, а ей еще и хозяйство держать, и детей воспитывать.

Он помолчал, долго, мучительно.

– Да я ее и не виню, понимаю… а тут вроде как я ну… (слово «нужен» как-то потерялось в его речи) полезен, да и среди своих, таких же… – он закончил фразу, словно задыхаясь, и в его голосе прозвучала такая безысходность, такая боль, что мне стало не по себе. Меня до глубины души тронуло, что в его голосе тогда не было ни толики обиды, лишь еле-еле прослеживалась грусть, или, может быть, это была не грусть, а всеобъемлющая, давящая усталость. «Не нужен… не нужен… не нужен…» – отдавалось у меня в висках. Но как? Но ведь это для них? За них? Ради них? Вот чтобы они под мирным небом, на двух ножках жили своей обычной счастливой жизнью, а он – теперь без них, без ног, без надежды на ту прежнюю жизнь.

Через пару дней у меня снова появилась возможность позвонить домой. Я долго не решался задать Оле интересующий меня в последнее время вопрос, словно боялся спугнуть хрупкое счастье, но засевшая в голове мысль жгла меня изнутри. Наконец, набравшись храбрости, я произнес:

– Оль, ты мне сейчас только честно скажи, если вдруг так получится, и я вернусь домой не весь, то есть если без руки или ноги, я тебе, наверное, буду обузой?

Голос ее стал тревожным, мгновенно уловив в моих словах отголоски скрытого страха.

– Любимый, у тебя все хорошо? Тебя ранило? Ты цел? – вдруг голос ее сорвался на плач.

– Да перестань, все у нас нормально, мы глубоко в тылу, где и были, не переживай! – успокоил я, хотя сам чувствовал, как сжимается сердце. – Мне просто интересно, как вы ко мне тогда отнесетесь?

– Глупый ты наш, – услышал я сквозь ее слезы, – слышишь, ты наш герой! Мы тебя очень любим! А мальчишки ходят с твоей фотографией и ждут, когда ты приедешь домой. С одной ли, с двумя ли ногами или руками – главное, чтоб живой! И не спрашивай у меня больше такие глупости!

Знаете, я не вправе сейчас кого-то винить из тех жен, которые, узнав о ранении своего мужа, получив положенные деньги, бегут и подают на развод. У каждого своя жизнь, своя правда, своя совесть, но слова моей супруги вселили в меня спокойствие и уверенность, а это на войне, наверное, самое главное. Я точно стал понимать, ради кого я должен, нет, просто обязан выжить в этом аду!

Вечером к нам приехал Ирбит. По внешности и повадкам он напомнил мне героя Андрея Панина из фильма «Сволочи»: та же внутренняя сила, скрытая за внешней невозмутимостью, тот же пронзительный взгляд, видящий насквозь. Как я понял, он был начальником Грека, так как в его присутствии Грек всегда по-военному вытягивался смирно.

– Ну что, бойцы, как у вас дела? – с улыбкой, даже где-то по-отцовски спросил он, обводя нас взглядом.

Если честно, то всем ребятам уже изрядно надоела однообразная ежедневная рутина, и я все чаще слышал вопрос:

– Юрист, ну когда нам уже привезут оружие, и мы пойдем в бой? – недовольно говорили они.

– Юрист, братик, нас тут только три раза в день кормят, а оружие не дают. Ты мне скажи, нас к войне готовят или как свиней на убой? – шутили мои бойцы, но в их шутках сквозило напряжение. Ожидание неопределенности было хуже неизвестности. Что нас ждет, куда нас готовят, что мы будем выполнять – для меня, как и для всех, было непонятно. А на мои вопросы Грек отвечал одно: «Приедет Ирбит, все будет понятно». И вот Ирбит приехал. Я, стараясь не показать в голосе волнение, решил эти наболевшие вопросы задать Ирбиту.

– Товарищ эээ… – начал я по-военному и осекся.

А кто он по должности? Предположительно начальник Грека, а по званию? Ну, если кадровый военный, а по выправке было понятно, что он кадровый военный, то кто: подполковник, полковник, генерал? Ирбит увидел мое легкое смущение. Он улыбнулся глазами, и в его взгляде мелькнула искорка понимания.

– Привыкайте на войне обращаться только на «ты» и по позывному. Во-первых, мы тут все в одинаковых условиях, а во-вторых, враг часто пеленгует нашу связь, и если где-то в «эфире» прозвучит или от тебя, или к тебе информация «командир», то поверь, враг не заставит себя ждать и сразу туда «наведется». Поэтому сам привыкай и своих предупреди: одинаковое обращение и одинаковая форма одежды.

Его совет я запомнил на всю свою войну. Кстати потом, во время приезда к нам командиров различного ранга, именно по обращению сразу было понятно, кто боевой, полевой, так сказать, командир, а кто привык сидеть в кабинете на Знаменке и бумажки перекладывать.

– Понял тебя, Ирбит, – улыбнулся я, стараясь выглядеть расслабленным. – Ирбит, бойцы все рвутся в бой, но у нас тут ни оружия, ни обмундирования нет. Нас только кормят три раза в день, как на убой готовят, – сказал ему я, не забыв про их шутку.

– На убой… – словно смакуя эту фразу у себя в мыслях, задумчиво повторил Ирбит.

В этот миг казалось, что он не рядом со мной, а где-то далеко, погруженный в свои мысли, в свои страшные расчеты. Вернувшись через мгновение к нашему разговору, Ирбит улыбнулся. Улыбка, хоть и казалась добродушной, не достигала его глаз, в которых все еще читалась та самая тревога и глубокий расчет.

– Будет, будет вам все. Сегодня должны будут вечером привезти оружие, а завтра форму. Я с центром договорился, – его слова были сухи и лаконичны, словно доклад штабного офицера.

Пока мы сидели в этом «Штрафбате», как называли себя наши бойцы – «туристами», каждый понимал: без оружия нас в бой, конечно, не пошлют. Но вот теперь, когда его привезут… Моя душа сжалась от предчувствия. Нет, трусов среди нас, конечно, не было. Все, кто хотел отсеяться, кто не выдержал внутреннего напряжения, ушли раньше, на этапе формирования отряда. Но вот осознание того, что время «Ч» пришло, что теперь отступать уже некуда, конечно, чего греха таить, приводило к легкому мандражу. Это был тот самый холодный озноб, который пробегал по спине при мысли о неизвестности, о настоящем бое, к которому никто и никогда не будет готов до конца. Внутри меня боролись азарт и страх, надежда и отчаяние. Я попытался улыбнуться, чтобы скрыть свое волнение, и спокойно спросил, пытаясь придать голосу легкомысленную нотку:

– А то ребята волнуются, успеем хоть повоевать до Победы?

В те дни мы все слышали новости, что наши бьют врага и семимильными шагами продвигаются вглубь. Все свято верили, что ни сегодня – завтра враг должен испугаться и сдаться, что война вот-вот закончится. Ну, а возвращаться с войны, ни разу не успев выстрелить, – такое себе геройство: нелепость, достойная анекдота.

Ирбит снова как-то по-злобному улыбнулся, и его улыбка была больше похожа на хищный оскал. Как будто он знал по долгу службы гораздо больше, чем положено знать всем остальным. В его глазах мелькнула тень усталости, отчаяния и тут же погасла.

– Успеете, насчет этого не переживайте, – процедил он сквозь зубы, словно эти слова стоили ему огромных усилий.

Но тут же добродушно добавил, его голос снова приобрел прежнюю отцовскую мягкость:

– Еще какие-то пожелания будут?

– Ирбит, – продолжил я, понимая, что сейчас или никогда, – нам бы съездить заранее на позиции, познакомиться с соседями, понять объем задач.

– Хорошо, – кивнул головой Ирбит. Он повернулся к Греку, и его взгляд стал строгим, деловым.

– Отвези их завтра к Саиду, они попадут, скорее всего, в его распоряжение.

Ирбит снова перевел свой взгляд на меня, словно спрашивая: «Что-то еще?»

– Да, – слегка смущенно продолжил я, видя по нервному взгляду Грека, что Ирбит не привык получать столько вопросов за один присест, – нам бы помыться где-то, а то чесаться уже лень, – шутливо закончил я, надеясь разрядить обстановку.

– Хорошо, – улыбнулся Ирбит, и его улыбка на этот раз, была искренней. – Организуй им баньку в Новоазовске у «человека», – обратился он к Греку, – а то и вправду завтра в бой, а они немытые.

Я вернулся к бойцам. Шум застолья все еще доносился из столовой, но уже не был таким громким.

– Сегодня привезут оружие, будем вооружаться, – произнес я, и по рядам бойцов пробежал взволнованный шепот. – Завтра доставят форму, будем одеваться. Скоро поступят боевые задачи, так что все, кто хотел повоевать, успеют. И да, самое приятное! – я выждал небольшую интригующую паузу: – На днях у нас будет банный день!

Все дружно загалдели. От радости и предвкушения, от мысли о горячем паре и чистом теле. Ведь на войне это такая же роскошь, как и связь с домом.

Я подошел к Харькову. Он стоял чуть в стороне, сложив руки на груди, его взгляд был задумчивым.

– Андрюх, завтра нам надо будет съездить с тобой к человеку, к которому нас будут прикреплять, я так понял, что в Марик. Перед тем, как ребят поднимать на бой, нужно понимать хоть куда идем, что делаем, кто впереди, кто сбоку, а кто за спиной.

Я посмотрел вопросительно на Харькова. Его взгляд был сосредоточен, он обдумывал каждое мое слово. Он кивнул головой, потом вопросительно посмотрел на меня, и в его глазах читалась та же тревога, что и в моем сердце.

– Но ты же понимаешь, что они еще не готовы к нормальному бою?

– Понимаю, – сухо ответил я. – Вот поэтому я и хочу сначала съездить с тобой сам, – ответил я, а потом добавил, и в голосе моем прозвучала усталая, но твердая решимость: – К бою не получается быть на сто процентов готовым никому, но что делать, воевать-то надо, пускай и на морально-волевых.

Харьков одобрительно улыбнулся. Его улыбка была немного грустной, но в ней читалась нерушимая вера. Вера в то, что мы справимся. Вера в то, что мы все выдержим.