Каждое утро в нашем подразделении после нехитрого солдатского завтрака проходило одинаково. Бойцы, разделенные на группы, отправлялись за наши домики – на импровизированный полигон, участок земли, размером с колхозное поле. Там отрабатывались физическая подготовка и боевое слаживание. Сегодня сложно представить, что из этих «зеленых» необученных новобранцев впоследствии получилось органичное, слаженное, боевое подразделение, способное выполнять функции штурма, разведки и диверсии. Как я уже упоминал, многие из бойцов до этого времени не держали в руках никакого оружия, а порой и не знали, с какой стороны к нему подойти. Сейчас я с улыбкой вспоминаю ту военную подготовку, которую мы проходили. А тогда было не до смеха. Учитывая, что оружие к нам в подразделение, равно как и форму, не привезли, тренировки проходили с импровизированным вооружением. В руках у бойцов были палки вместо автоматов, а камни в карманах изображали гранаты. Отрабатывалась работа групп и малых групп, движение в тройках – основа тактики ближнего боя и, что самое главное, зачистка здания. Для импровизированного здания нам был любезно выделен нашими соседями один из брошенных бараков. Одна группа осуществляла оборону, громогласно изображая ртом звуки стрельбы из пулемета и разрывающихся гранат. Их крики «Тра-та-та-та!» и «Ба-бах!» разносились по окрестностям. Вторая группа – группа захвата – с такими же криками и имитацией стрельбы и взрывов прорывалась в здание. Если посмотреть на наши маневры со стороны, то это действо напоминало больше не тактические учения, а утреннюю зарядку в доме отдыха для пенсионеров.

За нашей активной «тренировкой перед боем» с неподдельным любопытством наблюдали наши «штрафбатовцы». Порой они давали ценные рекомендации, но в основном, что греха таить, громко смеялись. Сейчас я понимаю, что то мастерство, которое мы демонстрировали, больше напоминало комедийный фильм, чем серьезную боевую подготовку, но тогда мы свято верили, что именно так и надо воевать, и слегка обижались на смешки наших соседей. Я понимаю, что для людей, прошедших горнило войны и чудом оставшихся в живых, наши показательные выступления были как некая отдушина, которая заставляла их забыть хоть на мгновение о войне и вволю посмеяться.

– Ну куда, куда ты побежал? – весело кричал ТТ одному из наших бойцов, который во весь свой немалый рост имитировал штурм здания. – Ты же бежишь в полный рост, тебя так любой снайпер снимет!

– Ну у меня колени болят постоянно на полусогнутых ногах бегать, – обиженно отзывался наш боец, чье лицо было красным от напряжения.

– Они у тебя хоть есть, – весело отзывался Каспер, боец, который встречал нас при заезде на КПП, с ампутацией обеих ног. И в его словах была такая горькая ирония, что весь смех сразу же умолкал.

– Прячься за укрытие! – весело кричал Сажа, его глаза блестели. – Да не беги к нему, как раненый лось по дороге, сто процентов враг там оставил сюрприз в виде «пэмээнки»[1]. В обход, в обход старайся заходить и контролируй точку обстрела, а то будешь, как и я, в одной кроссовке ходить, – смеялся он, и от его смеха становилось не по себе.

– Граната! – прозвучало из обороняемого муляжа домика, и в сторону штурмующих из окна вылетал камень, весело подпрыгивая на неровной земле.

– Ну что ты стоишь возле гранаты и смотришь на нее, как на невесту в первую брачную ночь? – весело кричал Боцман, его смех разносился по всему полигону. – Ты или прыгай на нее, если герой, или от нее на землю, если хочешь еще немного повоевать!

– Я не могу, – отзывался наш боец, размахивая руками. – Воды нет, а я одежду испачкаю.

Такой аргумент вызывал бурный смех «штрафников». Даже Грек, наблюдавший за этим со стороны, невольно улыбался, пряча улыбку в окладистой бороде. Только Харьков тихо матерился себе в усы и каждый раз повторял: «Детский сад какой-то…» Единственный человек, кто вызывал неподдельное уважение у «штрафбатовцев», был наш сапер с позывным «Тер». У него одного из немногих был боевой опыт в нескольких локальных конфликтах, приобретенный не за письменным столом, а в горячих точках. Он с неподдельным деловым интересом ходил между штурмующими и обороняющими группами и что-то записывал в свой блокнот. После очередной импровизированной атаки он подходил к нам и показывал свои записи и обозначения, сделанные кривым, неразборчивым почерком.

– Вот смотри, Юрист, – его голос был тихим, почти шелестящим, но каждое слово Тер произносил четко и весомо, – если мы обороняемся, то для создания нормального «укрепа», я бы здесь на дороге установил «монку»[2]. Вот сюда, возле дерева, я бы вкопал «Лягушку»[3]. Вот тут, за дверь, я бы поставил «растяжку», – он показывал пальцем на места, где, казалось, ничего особенного не было, – а вот там, – он показывал на кусок стены, который наши «штурмовики» использовали как место для сбора основной ударной группы, – поставил бы или «фугас» с «дистанционкой», или вообще закопал бы «телепорт».

Так саперы называли установленную противотанковую мину с приделанной к ней противопехотной миной в качестве детонирующего устройства. В его глазах не было ни страха, ни брезгливости. Только голый расчет, холодный ум.

– А если взглянуть со стороны атаки, – продолжал он, его взгляд скользнул по «позициям», – то я бы заходил с фланга, со стороны вон той глухой стены, и вешал бы туда «направленную тээмку», для прохода группы через стену.

Как потом показала боевая практика, при штурме и зачистке здания заходить и передвигаться в нем между пролетами и комнатами, действительно, надо было через стены, взрывая их и образовывая тем самым проходы. Все окна и двери, через которые можно было пройти штурмовой группе, враг плотно минировал.

Сам Тер был невысоким мужчиной лет пятидесяти. Со светлыми, редеющими волосами и такой же светлой, угловатой бородкой, внешне он имел огромное сходство с вождем пролетариата Владимиром Лениным. Кстати, Тера, как и вождя, звали Владимиром. Тер ходил постоянно сгорбленным: сказывалась старая компрессионная травма, полученная им при разминировании в очередной командировке в жаркие страны.

При неторопливой походке он часто прихрамывал на левую ногу, будто каждый шаг причинял ему боль. Увидев этого неприметного мужичонку со стороны, человек, который его не знает, никогда бы не подумал, что за этой сухой, сгорбленной, неприметной внешностью кроется настоящий спец минно-подрывного дела. Кстати, позывной «Тер» был производным от слова «террорист» и, действительно, очень точно характеризовал нашего Тера. Потом, во время нашей военной кампании, Тер, как командир саперного взвода, не просто проводил со своей группой фантастические вылазки в тыл к неприятелю, минируя все подходы и отходы врага, но и помогал мирному населению Васильевки, места, где был наш очередной ППД (пункт постоянной дислокации), деактивировать части неразорвавшихся снарядов и кассет, которыми вэсэушники с «любовью» закидывали огороды мирного населения.

Если честно, то вот как раз в таких прифронтовых городах, как Васильевка, местное население в полной мере ощущало на себе «любовь» своего легитимного президента Зеленского, который по телевизору вещал о полной солидарности и поддержке своих граждан на «временно оккупированных Россией территориях», а по факту давал команды полного уничтожения их жителей, не гнушаясь проведением корректировки огня по местам массового скопления людей, будь то школа или больница, или явным запугиванием мирного населения через отправляемые им сообщения от СБУ, что когда русские их бросят, украинская армия зайдет и устроит им вторую Бучу. Наверное, именно в этот момент наступает человеческое прозрение от «украинской телевизионной пропаганды», когда ты своими глазами видишь, как украинская сторона открывает арт-обстрел автоколонн с украинцами, которые хотят попасть на территорию России, когда они находят у себя в огородах неразорвавшиеся снаряды с надписью «Привет от Зеленского», когда украинские операторы FPV-дронов наводят своих хищных птиц, целясь по явно гражданским машинам и людям. Оно наступает именно тогда. А ты именно тогда осознаешь свою благородную миссию освободителя, когда заходишь на позиции отступающего неприятеля и видишь расстрелянные машины с надписью «Дети», или растяжки, установленные на двери погребов, в которых сидит мирное население, или расстреленные целые семьи с детьми, у которых неонацисты, убегая в спешке, «одолжили» личный автотранспорт.

А сколько брали в плен этих выродков, у которых находили жменями в вещмешках золотые коронки, так и не счесть – это немыслимое, дикое варварство киевской хунты по отношению к своему же народу.

В последующем именно профессиональной работе взвода Тера многие наши бойцы будут обязаны сохраненными жизнями и конечностями, и именно в его группе будут первые серьезные потери: Веня, Турист, Кот. Тяжелые, невосполнимые потери. Но это будет потом, а пока Тер внимательно наблюдал за тактической работой наших групп и что-то записывал себе в блокнот.

Иногда к нам в подразделение наши кураторы привозили настоящих спецов по подрывному, тактическому и медицинскому делу. Мне тогда запомнился один из этих парней, который учил нас азам тактической медицины. Это был худощавый парень лет тридцати с тонкими, изможденными чертами лица и острым, проницательным взглядом, по одежде и повадкам которого читалось, что он явно не из насиженного терапевтического кабинета и что за ним не одна спасенная жизнь бойца. Он говорил тихо, но каждое его слово было наполнено огромным весом. Он рассказал нам о трех зонах эвакуации: «Красной, желтой и зеленой», поясняя, что из красной зоны, где идет прямой огневой контакт с противником, в случае ранения никто не сможет спасти бойца и оказать ему первую помощь. Здесь очень важно самому не растеряться, попытаться себя спасти и доползти в желтую зону, где прямого огневого контакта с противником уже нет. Только тогда можно кричать, что ты ранен и звать на помощь, и то лучше сообщить о своем ранении другими условными обозначениями, а, не как это принято, обозвавшись «триста». С учетом того, что враг может тебя слышать, знать о том, что ты ранен, и он попал, а знать ему совсем не обязательно. Мы впервые услышали о четырех критериях раненых: «красных» и «желтых» группах – с ранениями тяжелой и средней тяжести, которым оказывают первым делом медицинскую помощь; «зеленой» группе – бойцам с легкими ранениями, которым оказывают минимальный объем медицинской помощи; и «черной» группе – умирающим бойцам, которым максимум что делают – колют «обезбол», чтоб снять агонию, дать им уйти спокойно, без мучений. Кроме того, он рассказывал о хитростях наложения жгутов и куда следует колоть «обезбол с противошоком» в случае, если «отстегнет» ногу или руку. Голос его был тихим, но стояла такая тишина, что было слышно звук пролетающей мухи. Каждый впитывал эти знания, как молитву, осознавая, что они могут спасти тебе или другу жизнь. В конце наш медик добавил, его взгляд был серьезен:

– Перед прогулкой по Марику я бы посоветовал вам сменить ваши берцы на тактические кроссовки. Мин много насыпано, а как показала практика, если ты на такую наступишь в берце, то ногу обычно по щиколотку отрывает, в отличие от кроссовок, в которых может максимум оторвать несколько пальцев, а то и просто без отрыва стопу посечь.

Тер

После его слов многие собрали свои скудные сбережения и отправили пару бойцов в Донецк на закупку желающим тактических кроссовок типа «Lowa», большей частью, правда, китайского производства. Вряд ли они, конечно, могли помочь спасти ногу в отличие от фирменных, которые потом я себе уже приобрету и, более того, буду носить до сегодняшнего времени, но тогда человеческое «плацебо» и вера в чудодейственные свойства кроссовок взяли верх. В глазах моих бойцов я видел надежду, хрупкую, наивную, но все же надежду на то, что это маленькое, на первый взгляд, приобретение поможет им пережить этот ад и вернуться из него целыми и невредимыми.