Наступило 30 марта. День моего рождения. Мне исполнилось сорок лет. Возраст, в котором, как мне казалось, уже все осознано и понятно. Кто-то из древних сказал, что свое рождение настоящий воин должен встретить, как и свою смерть, – в бою. И вот она, моя судьба, разворачивалась здесь, на пороге этой войны. Накануне мне удалось съездить в Донецк, встретиться со своими знакомыми из администрации ДНР и раздобыть местный мобильный телефон и местную сим-карту «Феникс». Я знал, что для ребят, для подавляющего большинства, сотовая связь здесь, на линии боевого соприкосновения, была непозволительной роскошью, раздобыть «цифры» и иметь возможность связаться с родными – это настоящий бесценный подарок. Почти неделю ни у кого из нас не было никакой связи с домом, и все переживали: как сами бойцы, так и их близкие, чьи сердца, я был уверен, стучали в унисон с нашими.

И вот 6:00 утра… Утреннее построение возле своих домиков. Харьков, как всегда, проверил наличие бойцов в строю, его зоркий взгляд скользнул по каждому лицу, выискивая малейшие признаки недосыпа или уныния. Затем он развернулся по-военному для четкого доклада мне, но произнес в несвойственной уставу форме, с улыбкой, от которой его суровое лицо помолодело: «Товарищ командир, все в строю, отсутствующих нет. Весь личный состав поздравляет вас с днем рождения!». И тут же весь строй – молодые и пожилые, обветренные и бледные, в потрепанных камуфляжах и чистых, новеньких – в один голос: «Ура, ура, ураааа!»

Я скомандовал «вольно». И тут все бойцы, забыв про строгие уставные рамки, двинулись ко мне, чтобы пожать руку, обнять, поздравить с днем рождения. Их лица светились искренностью, неподдельной радостью. Словно эта маленькая, светлая минутка в бесконечной череде военных будней была для них самих праздником. Подошел Харьков, протянул мне самодельный конверт, сделанный из листа блокнота, и сказал, его голос, обычно такой твердый, был по-отечески мягким: «Все бойцы скинулись тебе на подарок!» Он замялся. Я знал, что до первой зарплаты было еще далеко, и эти деньги были для каждого настоящим «неприкасаемым запасом», который каждый солдат бережно растягивал на свое время: кто-то на сигареты, кто-то на сладкое, кто-то просто берег эту крохотную заначку на черный день. Получилось, как в библейской притче: кто-то отдал малое, но это было для него все. «А это, – продолжил Харьков, его взгляд потеплел, – вот, держи, – он протянул мне новенький, в смазке, военно-тактический нож, в тяжелых ножнах, – лично от меня, так сказать, на всякий случай».

В его глазах я прочитал не просто подарок, а негласный договор, обещание. Затем подошел Закхей. Его глаза, обычно такие глубокие, теперь светились какой-то внутренней радостью. Он также протянул мне подарок – карманный молитвослов в кожаном переплете. «Носи его с собой, пусть все Силы небесные берегут тебя от всякого зла», – в присущей ему церковно-славянской манере, слегка нараспев, произнес он, и от его слов по телу пробежали мурашки. Это было больше, чем подарок – это было благословение, оберег.

Я не заставил себя ждать. С улыбкой, сквозь которую пробивалась искренняя благодарность, обвел взглядом лица бойцов: «Спасибо, парни, огромное спасибо! Обещаю, что вечером на ужине вас будут ждать… торты!» Эти слова вызвали шум одобрения. У нас на старте было принято решение соблюдать «сухой закон», поэтому празднование моего дня рождения, как и всех последующих в нашем батальоне, проходило «по-детски» и ограничивалось «сладким столом». «А также, – добавил я, выдержав паузу, чтобы создать интригу, – всех бойцов будет ждать приятный сюрприз от именинника». Я специально не сказал им заранее, что у нас теперь появилась «связь с домом». Хотел, чтобы это стало настоящим, ошеломляющим сюрпризом. Парни, довольные, отправились на завтрак, а я пошел в офицерскую.

Итак, первый звонок домой. Номер, который помнишь наизусть, выбитый в памяти, в каждом изгибе души. Пальцы волнительно набирают цифры. На том конце, почти сразу, без ожидания гудков, раздался волнительный, знакомый до боли голос моей Оленьки:

– Алло?

Как же приятно было услышать это простое, такое обыденное «Алло» после столь долгого времени. Слегка волнуясь, я произнес:

– Привет, это я, я вас не разбудил?

– Мой родной, это ты? – раздался в трубку голос моей супруги, и в нем я услышал всю палитру эмоций: облегчение, безумную радость, тревогу, любовь, скопившуюся за эти дни разлуки. – Как же я ждала твоего звонка! С тобой все нормально? У тебя все хорошо? Де-е-ти, бегите сюда, папа звонит!

Казалось, в эти секунды моя жена хотела и все спросить и передать все накопившиеся эмоции и чувства. Я услышал в трубку голоса моих сынишек:

– Папа, папка, папулечка! – кричали они наперебой своими детскими, звонкими голосами, и от этих голосов душа моя наполнялась светом и теплом. – Я поставила на громкую связь, как ты? – сказала Олечка, и в ее голосе уже слышалась едва сдерживаемая дрожь.

– Родные мои, – произнес я, стараясь сохранить спокойствие в голосе, но не в силах скрыть мои радостные эмоции, – как же я по вам соскучился. Дорогие мои, у меня все хорошо.

А дальше – по заранее заученному тексту, который мы с Греком тщательно проговорили. Мы определились с ним, что, когда бойцы начнут звонить домой, с целью не допустить демаскировку, текст должен исключать любое упоминание, где мы, сколько нас и какие у нас задачи. А также разговор не должен длиться более трех минут.

– Оль, на этот номер в обратную не звони: номер не мой и нельзя. По возможности, буду выходить сам на связь, времени немного, и ничего у меня лишнего не спрашивай, нельзя! – практически протараторил я, понимая всю важность сказанного. – Как сама, как дети, как мама?

– Не переживай, любимый, у нас все хорошо, просто очень скучаем, – сказала моя жена. – Ты где? – спросила она и тут же сама осеклась, понимая, что этого я сказать не смогу.

– Оль, все нормально, не переживайте.

Понимая, что скрывать и говорить, что мы на территории России, бессмысленно, так как номер, с которого я звонил, начинался с кода «+38», я, зная женскую суть и то, какие страхи они могут накрутить себе в своих вымышленных представлениях, сказал:

– Помнишь, когда я уезжал, мы смотрели телевизор, новости?

– Да, – неуверенно произнесла она.

– Город помнишь, о котором там говорили?

– Кажется, да, – снова неуверенно произнесла она.

– Ну, вот мы рядом, – ответил я, понимая, что она начинает догадываться, о каком городе идет речь. Буквально накануне моего отъезда мы смотрели с Олей новости о событиях тех дней, и диктор в середине новостной ленты тогда произнесла: «По данным Министерства обороны, город Мариуполь освобожден и полностью находится под контролем вооруженных сил Российской Федерации». Тогда я помню удивленное лицо Оли и слова: «Так они же пару дней назад говорили, что Мариуполь уже освобожден?» Я тогда с усмешкой сказал: «Ну, видишь, тогда он был освобожден, а теперь он еще и под полным нашим контролем». И действительно, понимание, хоть и в виде догадок, где я нахожусь, успокоило ее и вселило хоть и мнимую, но уверенность. Вздохнув, она уже более спокойно сказала:

– Ну, слава Богу, что вы там, он же уже как неделю находится под нашим контролем!

«Слава Богу», – подумал я, что порой по новостям «слегка» приукрашивают те события, которые происходят на фронте. Может, для того, чтоб поднять наш боевой дух, может, для того, чтоб сломить боевой дух неприятеля, может, для чего-то не менее важного. Но Мариуполь, как показала суровая действительность, был далеко не весь наш и далеко не под полным нашим контролем. Там полным ходом шли кровопролитные уличные бои за каждый квартал, за каждую улицу, за каждый дом. Мариуполь был цитаделью нацбатальона «Азов», и отдавать его просто так они не собирались. Но об этом знать моей семье было не обязательно.

– Ладно, – сухо, по-военному сказал я. – Как будет возможность, буду выходить на связь, берегите друг дружку. Маме скажите, пусть не переживает. Дети, слушайтесь маму. Вадик, ты, пока меня нет, за старшего.

Раздав последние наставления, я уже хотел вешать трубку. Но тут, словно что-то вспомнив, в трубке снова раздался голос моей дорогой Оленьки:

– Любимый, с днем рождения, мы тебя очень любим, береги себя и… ребят береги.

– Хорошо, спасибо, постараюсь, – сказал я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

Я положил трубку, и тишина в офицерской показалась оглушительной.

Ближе к вечеру к нам приехали из Ростова новые добровольцы. Среди них был и мой старый друг Сашка из Симеиза. Я едва их заметил, как он высунулся из кабины КамАЗа и, подмигнув мне, с улыбкой сказал: «Ну что, командир, не ждали, а мы приехали!» Он открыл дверь и, как будто делал это сотню раз, ловко спрыгнул на землю. Хочу сказать, что спуститься из кабины военного КамАЗа – та еще задача, равно как и залезть вовнутрь. С учетом большой высоты кабины для этого приспособлены специальные ступени, поэтому залезать и слезать из кабины рекомендуют с их помощью.

Я видел случаи, когда неопытные бойцы спрыгивали на землю и растягивали себе потом голеностопы, поэтому так лихо спрыгивать могли только опытные бойцы. Он подошел к кузову, хлопнул рукой по борту и весело скомандовал: «Ну что, господа, приехали, конечная остановка, спасибо, что воспользовались нашим туроператором». Потом подошел ко мне, по-братски обнял: «Ну что, братик, с днем рождения, принимай пополнение».

До того, как принять, на мой взгляд, необдуманное решение идти на фронт, Сашка, как и я, работал в правоохранительных органах, затем долгое время на муниципальной службе. После «Крымской весны» Сашка создал местное казачье общество из числа участников «Крымской весны», которые проживали в Симеизе, и стал помогать местной полиции в охране общественного порядка у себя в поселке. Это, действительно, была необходимая мера, так как сотрудников полиции катастрофически не хватало, а в курортный период к морским курортам обычно стягивается криминальный элемент разной «масти». Сашкины казаки стояли на страже порядка и законности, как и тогда, в 2014 году, на референдуме. Сам Сашка на вопрос «Зачем оно тебе?» деловито отвечал: «А что, мы просто так хотели, чтоб Крым вернулся в Россию, чтоб люди жили теперь по закону и по совести? Так, а если я буду считать, что моя хата с краю, и что это не мое дело, так тогда и незачем было это все изначально! Не-ет, братец, – улыбчиво щурил он глаз, и в его взгляде плясали озорные искорки, – мы теперь сами должны сделать, чтоб у нас в доме все было хорошо». В свободное от работы время Сашка находил еще время заниматься в секции с местными мальчишками. Он был для них словно отец. Они его уважали и слушали.

Сам Сашка рано стал сиротой, и, наверное, через такие занятия с детворой он давал им то, чего сам был лишен в детстве. Об отце Сашка знал немного. Знал, что служил где-то в «спецуре» и при выполнении боевого задания по ликвидации бандформирования геройски погиб. От отца у Сашки остался только орден Красной Звезды да позывной «Краб». Именно поэтому Сашка потом возьмет себе позывной «Краб», в честь своего отца, пытаясь продолжить его дело, его память.

Своих детей у Сашки пока не было. Он недавно взял в жены местную красавицу Наденьку, которая тоже рано осиротела. Этот брак, наверное, был послан им с небес: два сердца, которые еще вчера были одиноки в этом мире, сегодня стали одним целым. Их любовь была тихой гаванью посреди бушующего моря жизни, пристанищем для двух израненных душ. В ее взгляде он находил покой и уверенность, в его объятиях она чувствовала себя защищенной, словно в сказке. Они были зеркалами друг для друга, отражая не только внешнюю красоту, но и внутреннюю доброту, нежность, понимание. Сам Сашка ласково и уважительно всегда отзывался о своей супруге и с улыбкой говорил: «Бог подарил мне Надежду, и она стала моей надеждой в этом мире!»

Краб

Вот таким был мой друг Сашка. Перед своим отъездом я узнал, что Сашкина Надя беременна, и у них должен родиться мальчик.

– Ты дурак? Вот скажи мне честно, ты дурак? – спросил я серьезно у своего друга. В моем голосе звучала неподдельная тревога. – Ну ладно я, на всю голову «идейный», ну ты-то куда поехал? У тебя же Наде скоро рожать? Как она там одна, ты об этом подумал? – не унимался по-отцовски я.

– Как одна? – добродушно спросил Сашка, и его глаза, веселые и озорные, смеялись. – А Оля твоя на что? Да и вдвоем им вместе не скучно переживать за нас будет! – снова рассмеялся Краб, и в его смехе была такая беззаботность, которую я мог бы принять за глупость, если бы не знал его лучше. А потом он со всей серьезностью взял меня своими цепкими, действительно как у краба руками, посмотрел прямо в глаза и сказал:

– Как я потом на себя смотреть буду, если с тобой что-то случится, а меня рядом не будет, помочь не смогу, да и сын должен своим отцом, как и я, гордиться, – в этом голосе не было и тени прежней веселости, только стальная решимость.

Я понял, что моя последняя попытка посадить Сашку, так сказать, на «последний рейс» домой, не увенчалась успехом. Я махнул театрально рукой, потом улыбнулся и сказал:

– Ну, бери бойцов, пойдем селиться. Вы как раз на торт успели.

Вновь прибывшие бойцы стояли неловко рядом со своими рюкзаками, переминаясь с ноги на ногу. Для них сейчас, как и для нас тогда, это было немного дико и незнакомо. А мои «старожилы», уже привыкшие к этим местам, по-деловому стали объяснять, где и что тут на территории, какие тут правила и как тут вкусно кормят.

Я прошел со своими ребятами в столовую. Атмосфера там уже была праздничной, пропитанной густыми сытными запахами домашней еды. У всех на столах, в честь моего дня рождения, стояла жареная картошечка со шкварками, румяная, дымящаяся, с золотистой хрустящей корочкой. Рядом – кусочек воздушного, кремового торта, присыпанного крошкой, и… я не мог поверить своим глазам – домашний салат «Оливье». Сердце екнуло, пропустив удар. Для меня «Оливье» был не просто салатом. Это был вкус детства, того времени, когда мир был огромным и безопасным, а я – маленьким, беззаботным мальчишкой. Каждый год, на свой день рождения, я всегда просил свою Оленьку приготовить мне его. Этот салат ассоциировался с Севастополем, с солнечными днями у бабушки и дедушки, с запахом моря и старой дачи, с Новым годом, с запахом ели и мандаринов, с подарками под елкой, с бабушкиными пышными пирожками, которые она пекла обязательно с капустой и рисом, и дедушкиными бесконечными увлекательными рассказами о море, о войне, о жизни. Это был целый мир, сотканный из тепла, уюта и бесконечной, безоговорочной любви. Мир, в котором я всегда чувствовал себя защищенным от всех тягот и суровых невзгод, от всего, что таил в себе этот огромный, порой безжалостный мир.

Когда я увидел на столе этот салат, этот привет из детства, этот горячий поцелуй из родного дома, я не смог сдержать восхищенной улыбки. На мгновение я словно оказался там, в том светлом прошлом, где не было грохота канонады и запаха гари. Где не было страха и боли.

Видя мою по-детски беспечную радость, ко мне подошла Ивановна. Ее лицо, обычно сияющее добротой, теперь было омрачено легкой печалью.

– Ну что, Юрист, угодили? – спросила она с улыбкой, но в глазах ее мелькнула какая-то тень.

– Угодили? – воскликнул я, все еще находясь в плену сладких воспоминаний. Да вы просто меня на мгновение к моим родным домой перенесли! – восхищенно сказал я Ивановне, и мои слова были чистой правдой.

Да, пожалуй, такие моменты самые дорогие на войне. На войне все простое, обыденное в мирной жизни, становится дорогим и ценным. То, к чему ты привык в мирной жизни и порой не обращаешь внимания, на войне воспринимается как какое-то чудо: приготовленный домашний салат, хорошая мягкая кровать, нормальный туалет. Да что далеко ходить – сладкий горячий чай, сигареты, шутка друга, все то, к чему мы привыкаем в мирной жизни и что становится обыденным, приобретает новые краски и ценится горячо, по-честному, по-другому.

– Давайте с нами к столу, – улыбнувшись, сказал я, обращаясь к Ивановне. – Бери своих девчат и присаживайтесь, тут на всех хватит, – но тут же осекся. Что-то показалось мне странным во взгляде Ивановны. Ее всегда веселые, жизнерадостные глаза как-то потухли в одночасье. Я видел, как ее губы дрогнули, и во рту у нее пересохло. На лице появилась гримаса боли.

– Мы потом… – как-то отстраненно сказала она, и я увидел, как на ее глазах проступили слезы, крупные, блестящие, они медленно скатились по морщинистым щекам.

– Ивановна, – удивился я, внезапно вернувшись из своего счастливого прошлого в суровую действительность, – тебя что, кто-то обидел из наших? Ты только скажи, вмиг научим сорванца уму-разуму! – я еще не понял, что случилось, и в моем голосе звучало искреннее негодование.

– Да тут такое… – нерешительно начала Ивановна, опустив голову, – не хочу тебе праздник омрачать, – попыталась она уйти от разговора, отвернувшись, но ее плечи дрожали от еле сдерживаемых рыданий.

– Так, что случилось? – спросил я, уже без намека на шутку, но по-дружески, безапелляционно.

Она тяжело вздохнула, словно пытаясь найти в себе силы:

– Ну, там, наши, с разведки… – нехотя начала Ивановна, и ее голос был глухим от слез. Видно было, что каждое слово дается ей с трудом. – В общем, нашли то место, где нацисты держали в плену Сережку, мужа Татьянки… – она подбирала каждое слово, будто если она скажет что-то не то, то произойдет что-то непоправимое. – Нацистов этих они положили, но… Сережку спасти не удалось… – она всхлипнула, и ее голос оборвался.

– Царствие небесное… – только и смог промолвить я, и это прозвучало как нечто неуместное, бессильное перед лицом такой трагедии. Ивановна, вытирая слезы подолом фартука, продолжила:

– Мы Татьянке, конечно, сказали. Она, конечно, в слезы, просится: «Пустите, хочу на мужа своего последний раз взглянуть». – Ивановна снова всхлипнула. – А ребята с разведки отвели меня в сторону и говорят: «Нельзя ей на такое смотреть, что они с ним сделали». Ребята там, на месте, еще видеокамеру нашли этих нелюдей. Они там пытки наших бойцов на камеру свою снимали, – голос Ивановны задрожал от гнева и ужаса. – Наши ребята отправили ее в штаб, как доказательство их злодеяний.

Она замолчала, пытаясь собраться мыслями. Потом, дрожащим голосом, полным боли и ярости, продолжила, а на ее лице теперь явно читалась гримаса омерзения:

– В общем, они, пока он еще живой был, все, что можно у него поотрезать и повыкалывать, поотрезали и повыкалывали, – и в этом сухом, страшном перечислении был такой ад, что земля под ногами зашаталась.

– Ты мне скажи, Юрист, – уже каким-то сухим и отстраненным голосом сказала Ивановна, в ее взгляде читалась материнская злость и непонимание, – как такое могло произойти? Как? Мы же вчера были еще одним народом, одной страной! Кто воспитал этих нелюдей? Какая волчица их вскормила и как земля таких только может носить? – в ее словах звучала древняя, глубинная боль, невозможность примириться с такой жестокостью.

У меня не было на это ответа. Да и что тут можно ответить… Я приобнял Ивановну, ее тело дрожало от пережитого.

– Вот поэтому мы и пришли сюда, добровольцы, – тихо сказал я, – чтобы это прекратить.

Ивановна посмотрела на меня, ее глаза, полные слез, задержались на моем лице. Она крепко обняла меня, прижав к себе, словно хотела защитить от всего мира:

– Пусть Господь бережет вас, наши защитники! – прошептала она.

Мои ребята по-детски весело поднимали за меня стаканы с компотом. Улыбались, говорили короткие, но емкие поздравления, но для меня праздник уже закончился. Я словно отстранился от всего этого, уйдя в свои мысли. Как, действительно, могло такое произойти, что за такой короткий промежуток времени те, кто считает себя «украинцами», с таким диким остервенением, с такой нечеловеческой жестокостью начали уничтожать тех, кого еще недавно считали «своим» народом? Причем так, что потом, после пыток, тело нельзя будет показать жене? Эта мысль стала невыносимой, жгучей раной в душе. От моих мыслей меня отвлек голос Симбы. Его слова, на удивление, прозвучали как спасательный круг:

– Юрист, а как же обещанный сюрприз? – спросил он, и в его голосе слышалась искренняя, почти детская надежда.

Да, сюрприз. Несмотря на все ужасы войны, жизнь продолжается. Я попытался изобразить на лице подобие улыбки:

– На вечернем построении Харьков составит список, доведет до вас инструктаж, и завтра сможете созвониться со своими родными. Мы нашли «связь».

Мои слова были всеми восприняты одобряющими возгласами. По столовой прокатился шум радости, облегчения, надежды. Как же это важно для бойцов: во время тьмы войны получить этот лучик света – родной голос из такого близкого и одновременно такого далекого дома. Краб подошел ко мне. Он ничего не спрашивал. Его взгляд, обычно веселый, теперь был полон понимания и сострадания. Он все понял без слов. По-дружески, крепко он протянул мне небольшую коробку, на которой были нарисованы часы и надпись «Casio G-SHOCK».

– С днем рождения, брат, носи на здоровье! – сказал он, и в его голосе слышалась не просто дружеская забота, а глубинное солдатское боевое братство, и в этот момент, глядя на его протянутую руку, я понял, что даже в самом жестком аду, в самых бесчеловечных условиях всегда остается место для человечности, для дружбы, для надежды и для салата «Оливье».