Как-то один боец в наших «философско-окопных рассуждениях», которые неизбежно возникают у людей после пережитого очередного «прилета», сказал мне фразу. Она въелась в голову на всю оставшуюся службу, стала неким внутренним камертоном: «Ни один храм не слышал столько много и настолько искренних молитв к Богу, как слышал солдатский окоп». И это была чистейшая правда. Порой после оглушительного «прилета», который лег как раз в то место, где ты стоял десять минут назад, после неудавшегося, вовремя замеченного «наката» противника, после случайно не взорвавшегося «сброса» с дрона ты, даже если до этого считал себя самым ярым атеистом, вдруг отчетливо понимаешь: остался жив только чудом. И это чудо – некая неведомая сила, которая оберегает тебя в самые сложные, самые темные времена, будь то невидимая нить молитвы матери, протянувшаяся сквозь тысячи километров, тоска и надежда жены, или наспех почти судорожно прочитанные слова в уме пред боем: «Господи, помилуй, Господи, спаси!» Ты четко осознаешь, что что-то вразрез здравому смыслу и логике тебя сегодня в этом бою спасло.

С древних времен дружины русских князей в военных походах сопровождали священники. Институт военного и морского духовенства на Руси был создан одновременно с образованием регулярной армии. Их роль особо возрастала в военное время. Они напутствовали солдат перед боем, призывая стойко исполнять воинский долг, а после боя занимались отпеванием погибших. Такой человек был и в нашем отряде. Звали его в миру Андрей, но при принятии в монашество он взял имя святого апостола Закхея, Епископа Кесарийского. Поэтому позывной у него стал «Закхей».

Закхей был очень интересной внешности. Если не знать, что он монах, и не видеть его в монашеском облачении, то можно было смело спутать его с байкером или рок-певцом. Высокий, с широкими плечами, на которых, казалось, держались небеса. Длинные темные волосы, собранные в аккуратный хвост, не скрывали несколько седых прядей на висках – следы не столько возраста, сколько пережитого. Лицо его, обрамленное ухоженной бородой, было удивительно живым, с глубоко посаженными проницательными глазами, которые, казалось, видели нечто большее, чем обычные смертные. В глазах этих читались мудрость и спокойствие, но иногда мелькал огонек азарта, будто перед тобой не монах, а авантюрист. Кожа была немного смуглой, выдавая постоянное пребывание на солнце, а руки – сильные, с длинными тонкими пальцами, в которых легко представлялась гитара.

Закхей

Сам Закхей признавался: «Будучи монахом на Афоне, я встретил афонских старцев, которые благословили меня на участие в СВО в качестве военного священника для вселения в бойцов веры, на спасение грешных душ».

И, действительно, до того, как принять путь монаха, он, как оказалось, был бас-гитаристом одной из столичных рок-групп. Этот факт, раскрывавший его мирскую жизнь, казался совершенно невообразимым, но в то же время удивительно гармонично вписывался в его образ.

Закхей, как и положено войсковому священнику, поселился с нами в офицерской. И наша комната, которая напоминала больше военный бункер на случай зомби-апокалипсиса, вдруг наполнилась необычными для нее запахами воска. На одной из стен, где прежде висела лишь потрепанная карта, появилась икона Николая Чудотворца. Лик святого, строгий и милосердный одновременно, словно молчаливый страж взирал на наши военные будни.

Одну из небольших кладовых Закхей оборудовал под импровизированный полевой храм. На сколоченном из досок алтаре, покрытом чистым белым полотном, аккуратно стоял крест и Евангелие. Воздух здесь был наполнен ароматом ладана, смешанного с запахом полевых трав и солдатского пота. Мерцали огарки свечей, освещая темные углы, создавая атмосферу умиротворения и надежды. Сюда, в этот маленький уголок веры, приходили желающие бойцы на службы и проповеди.

С каждым звуком разрывающегося снаряда, которые доносились из Мариуполя, желающих прийти в этот храм становилось все больше и больше. Словно инстинкт самосохранения, духовный голод гнал солдат к источнику надежды. В помощь Закхею вызвался наш один молодой казак с позывным «Веня». До войны он так же принял для себя решение разделить свою судьбу всецело с Богом, и его присутствие рядом с Закхеем было не просто подспорьем, а естественным продолжением его внутренней сути. После «моей» войны я буду очень часто вспоминать Веню и то, что он сделал для нашего отряда и какой ценой, для меня он и его жертвенный подвиг стал сравним с подвигом былинного воина-монаха Пересвета.

Однако вернемся к Закхею. Каждое утро, с появлением у нас военного священника, начиналось с молитвы. Его низкий, слегка хрипловатый голос, который, казалось, проникал в самые глубины души, соединял нас с чем-то высшим, давал силы встречать новый день войны. А после отбоя, когда наступала мертвая, лишь изредка нарушаемая далекими залпами, тишина, Закхей шел благословлять наши временные домики и их жильцов. Он обходил каждую кровать, осеняя крестным знамением спящих, шептал слова утешения и защиты. После короткой молитвы он выходил на улицу, поворачивался в сторону непрекращающегося зарева над Мариуполем, где небо кроваво пульсировало от огня, и осенял его крестом со словами: «Господь Вседержитель, храни русских воинов, защитников Веры православной. Аминь!» И в этих словах, в этом жесте была такая сила, такая вера, что даже закоренелые циники, которых на войне предостаточно, невольно чувствовали дрожь чего-то внутри.

По разработанной и утвержденной схеме нашего отряда, согласно всем боевым инструкциям и приказам, должности полкового священника не было, поэтому Закхея с его уникальными качествами записали на должность стрелка. По должности ему был положен «калаш», но как-то оружие в руках священника смотрелось, мягко говоря, нелепо и нарушало все каноны его религиозного статуса. Наш начальник службы военного обеспечения, человек, надо сказать, не лишенный ни чувства юмора, ни эмпатии, сжалившись над Закхеем, записал за ним «короткий» – пистолет Макарова. С ироничной, но доброй улыбкой мы наблюдали за нашим Закхеем и за его смешанными чувствами. С одной стороны, Закхей, как священнослужитель, категорически отвергал наличие у себя любого вида вооружения, его руки были созданы для молитвы, для утешения, но не для убийства. С другой стороны, человеческое чувство самосохранения настойчиво подсказывало ему, что в боевых условиях наличие огнестрельного оружия может, если не спасти, то хотя бы продлить мирскую жизнь. А Закхей, хоть истинно и верил в Бога, но на встречу с ним торопиться не хотел. В его глазах я видел борьбу двух начал: веры и инстинкта.

Когда выпадала минутка, Закхей сидел на своей кровати, спина прямая, голова склонена. Он задумчиво то разбирал, то собирал свой ПМ. Его тонкие пальцы, привыкшие к четкам, теперь легко скользили по холодному металлу пистолета. Глядя на это, Грек шутливо говорил: «Закхей, зачем тебе «короткий» и «броня»? У тебя есть вера, а значит, по статусу должны присутствовать только крест и Евангелие». Такая шутка еще больше смущала нашего Закхея. Он, потупив взор, смущенно говорил: «Да, ты прав, это своего рода искушение… Пойду, наверно, я сдам свой пистолет» – и откладывал его в сторону. Но проходило несколько минут, и он снова брал в руки пистолет, начиная задумчиво его разбирать и собирать. Эта маленькая война внутри него была видна всем, но никто не осуждал.

В одну из таких минут раздумий к нам в офицерскую постучался Веня: «Закхей, там боец пришел к тебе на исповедь». Видно, находясь еще в своих сомнениях и мыслях, Закхей взглянул на Веню, в очередной раз передернув на «пээме» затвор. С эмоцией духовного старца, смешанной с комической серьезностью, он произнес: «Ну что ж, пойду отпущу страждущему грехи». Сцена получилась как в криминальных фильмах с Аль Пачино про «Крестного отца». Даже всегда суровый, никогда не улыбающийся Харьков не смог сдержать смех. Закхей засмущался, понимая всю комичность произошедшего, и с улыбкой, полной решимости, сказал: «Нет, оружие точно сдам». И все мы вдруг поняли, что это не просто слова, а его внутреннее обещание себе.

Сам Закхей был глухой и для того, чтобы слышать, использовал слуховой аппарат. Свою тугоухость он получил не с рождения, а вследствие перенесенной в молодости какой-то болезни, которую он, как и положено монаху, принимал со смирением. «Это не кара моя, а дар Божий. Когда я не хочу слышать звуки, отвлекающие меня от молитвы к Богу, я просто выключаю свой аппарат. А еще и ночью можно спать без берушей, тихо и спокойно», – повторял он. И в этом была своя, монашеская, правда. Но, если Закхею ночью спалось тихо и спокойно с выключенным аппаратом и его Божьим даром, то нам приходилось испытывать настоящую кару Божью от его невыносимого храпа. Это был храп могучий, раскатистый, способный заглушить даже далекие залпы. При этом свист, которым, как некоторые считают, можно прервать храп спящего, в случае с Закхеем не помогал. Поэтому все в офицерской старались лечь и заснуть раньше Закхея. В противном случае ночь предстояла долгая и бессонная, наполненная монотонным, но не умолкающим рокотом, словно рядом заводили трактор.

Хочу отметить, что сон на войне какой-то особый, отличающийся от сна в мирной жизни. Может сказывается усталость, может переизбыток адреналина, но на войне, когда выпадает такая минута, ты засыпаешь. Хоть и чутко, и недолго, и непонятно, спишь ли вообще, но зато как-то тихо и спокойно. При этом, если где-то звучит еще и канонада, то для тебя это как колыбельная для младенца. Лично я никогда так глубоко и спокойно не погружался в сон потом в мирной жизни, как тогда на войне. Очень часто потом, в мирной жизни, я просыпался в холодном поту, понимая, что я снова на войне, что по нам снова работает вражеская арта, что к нам в тыл зашла вражеская ДРГ, что ты не можешь вырваться из окопа, который завалило землей после попадания туда «стодвадцатки», что ты снова поднимаешься сам и поднимаешь за собой ребят в атаку. Сейчас эти сны уже реже посещают меня, и, спасибо работе наших клинических психологов, я могу взять себя в руки и успокоить после очередной ночной панической атаки, которая как бонус от фирмы прилагалась к моей полученной контузии. Но это сейчас, уже в моей нынешней жизни, а тогда… Тогда сны на войне у всех солдат были одинаковые. На войне очень часто снится родной дом. Наверно, так устроен организм человека, чтобы во сне вернуть человека хотя бы на час к тому святому и родному, ради чего он пошел на войну и что на ней защищает: к родному дому и семье. Наверное, эта защитная функция организма позволяет не сойти с ума от постоянной войны – войны снаружи и войны с самим собой. И если на внешней войне можно со временем научиться и овладеть всеми приемами, как на ней выжить, то перед второй, внутренней войной ты бессилен. Слишком много вопросов, на которые ты не можешь найти ответы, задает тебе мозг, а может быть, душа, а может, в этих вопросах они едины, и это чувство называется совестью. Именно для ответа на такие мытарства и самобичевания и призваны на войну полковые батюшки.

Я помню, как один из инструкторов, который готовил нас к городским мариупольским боям, сказал: «Ребята, я хочу, чтоб вы для себя поняли сейчас одно: вам в плен сдаваться нельзя!» И это были не просто патетические речи или лозунги. Это была сухая, в остатке, правда жизни. Добровольцев и ДНРовцев из плена враг не возвращал. У противника было негласное правило: через мучительную смерть добровольца отбить желание у других идти на защиту Родины. Я помню, такие меры вэсэушники применяли и раньше к ополченцам Донбасса. До сих пор всплывают в интернете видеоролики, как «атошники» закапывали заживо пленных ополченцев или сжигали их приколоченными на кресты. Многие спорили тогда и говорили, что это фотомонтаж. Но нет… когда наши войска зажали «азовцев» на «Азовстали», и те стали выпускать заложников, а затем и сами массово сдаваться, я увидел первых наших пленных: молоденьких девочек-медсестричек с выжженными каленым железом на спинах свастиками, молодых ребят – призывников НМ ДНР с отрезанными ушами, носами и выдавленными глазами, военных МО РФ с отрезанными гениталиями. Я это все видел, и это был не фотомонтаж, это было суровое доказательство правильности принятого решения начать специальную военную операцию.

Многие из наших ребят были верующие (а кто не был, тот стал им на войне). Я помню, как они приходили к Закхею. Как пытливые ученики, внемлющие каждому слову своего учителя, они спрашивали: «Закхей, если сдаваться нельзя, а сражаться уже не можешь, то… надо себя убить. Но… как же тогда быть? Ведь самоубийство – это грех?» Я помню тогда лицо Закхея. Он понимал, что он последняя инстанция, ему верят и задают, пожалуй, один из самых важных вопросов. Его глаза были полны муки, он чувствовал всю тяжесть ответственности. Помню, он тогда честно сказал, его голос был глух, но тверд: «Я не знаю. Я должен помолиться, и, возможно, в молитве Господь пошлет мне правильный ответ!» Почти всю ночь Закхей в своем импровизированном храме жег свечу. Ее маленький огонек боролся с окружающим мраком, и в его свете, словно в забытьи, Закхей повторял: «Отче наш… Еже еси на небесех…» На утро перед молитвой он был готов ответить на мучивший нас вопрос. Перекрестившись, он взял в руки крест, и в его глазах читалась не просто вера, а решимость, прошедшая через сомнения. «Вы правы, самострел будет считаться большим грехом, но… – запнулся Закхей, и голос его слегка дрогнул, стал тише, но не потерял уверенности, – но, если вы взорвете гранату… – он поднял глаза, и в его взгляде была такая сила, что даже самые отчаянные бойцы замерли, – то это будет ликвидация живой силы противника ценой собственной жизни. Мученическая смерть, сразу в рай! Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих», – прозвучали в тишине слова из 15-й главы Евангелия от Иоанна. Голос Закхея, хоть и был глубок, но в этот момент он словно прорезал воздух, заставляя каждого замереть, слушая его, как откровение. Хотя для обычного гражданского человека это звучит как шок, а действия наши, возможно, противоречат закону самосохранения, но видно тем мы и отличаемся от всего живущего на земле: готовностью отдать самое дорогое, что есть у человека – жизнь – за своих друзей, за своих любимых, за своих боевых товарищей, за свою Родину.

Наступила тишина. Такая глубокая, что можно было физически ощутить ее тяжесть, ее плотность. Каждый из нас осмысливал услышанное. Слова Закхея, произнесенные с такой пронзительной искренностью, были не просто ответом, это было разрешение. Разрешение жить, но с пониманием того, что есть вещи важнее нашей собственной жизни. Разрешение умереть, но не как грешник, а как герой, отдавший себя за других. В этой тишине каждый, наверное, увидел свой собственный предел, ту черту, за которой страх отступает перед чем-то более высоким, более значимым.

Я смотрел на лица бойцов. В них не было ужаса, не было испуга. Была сосредоточенность. Была твердость. В глазах каждого, даже самого молодого и неопытного, читалось понимание. Понимание того, что на этой войне, в этом аду порой единственным выходом остается шаг в бессмертие. Мы были добровольцами. Мы пришли сюда по зову сердца, по зову совести, по зову Родины. И эта пронзительная, страшная, но одновременно возвышающая правда, прозвучавшая из уст Закхея, лишь укрепила нас в нашем выборе.

Грек, сидевший рядом, медленно кивнул. Его глаза, обычно скрытые за суровым взглядом, теперь были открыты, и в них читалось глубокое, почти мистическое согласие со словами монаха. Харьков, который до этого слушал, прищурившись, словно оценивая каждое слово с точки зрения боевой тактики, теперь просто молчал. Его лицо, обычно такое живое, было застывшим, словно высеченная из камня маска. И в этой маске не было ни страха, ни даже сожаления. Была решимость. «Значит, так тому и быть, – тихо сказал я, нарушая тишину. Мой голос был хрипловат, но тверд. – Каждому выбирать свой путь». И после этого разговора, после исповеди Закхея в нашем отряде исчезло прежнее смятение. Каждый принял решение. Каждый нашел свой ответ. Мы пошли дальше. Дальше, под Мариуполь, туда, где нас ждал огонь. Зная, что за каждой нашей спиной, в каждом нашем окопе, на каждом нашем рубеже – та самая невидимая сила, те самые молитвы и та самая готовность отдать самое дорогое, чтобы жил другой. В этом, наверно, и есть высшая любовь, которой нет равных на Земле, и мы ощущали ее, эту любовь, всеми фибрами своего существа. Она была воздухом, которым мы дышали. Она была землей, по которой мы шли. Она была нашим щитом и нашим мечом, и она была нашей надеждой. Надеждой на то, что это не напрасно. Что эта самая жертва, если придется ее принести, не будет забыта, что придет весна. Настоящая. Без запаха гари, без лязга железа. С иволгой и рыжей девчонкой.