Домики, любезно предоставленные «хозяевами» этой земли, оказались не просто строениями. Это были живые раны, рубцы на теле войны. Одноэтажные, неказистые, из потемневшего от времени дерева, размером пять на пять метров каждый. Внутри – тонкая перегородка, делившая пространство на импровизированный предбанник, крошечную комнату и кладовую, где смутно угадывались очертания сломанной армейской утвари. Но главное их достоинство, к нашему нескрываемому восхищению (ибо на войне учишься ценить даже обломки мира), – это самодельные буржуйки. Уродливые металлические ящики, с трубами, косо выведенными наружу через прожженные дыры в крыше, обещающие тепло в промозглые украинские ночи. Возле каждой печурки – по восемь панцирных кроватей. Жесткие сетки, прогнувшиеся под весом сотен тел, знавшие тепло чужих снов и холодок смерти. В них, казалось, витали тени ушедших, отпечаталась боль и усталость. Матрасы, дочерна истертые, с пятнами, которые никто не старался отстирать, завершали картину.

Окон, в привычном понимании, не было. Лишь проемы, завешанные ветхим, прогрызанным временем войлоком. Сквозь него с трудом просачивался призрачный свет дня, словно нехотя проникая в это царство полумрака. И самое главное… самое главное – это запах. Устойчивый, проклятый запах, въевшийся в неотесанные доски стен, в каждую щель, в саму ткань этих домов. Запах крови, гноя и лекарств, сменяющийся запахом пота и страха. Смесь едкой дезинфекции и сладковато-тошнотворного разложения. Это был запах войны. Запах лазарета, который не выветрить ни временем, ни сотнями литров свежей воды. Он жил здесь, напоминал о себе, о хрупкости жизни и неистребимой стойкости духа. Это был дух тех, кто ушел, и тех, кто остался.

Первый домик по негласному договору отошел нам, офицерам. Остальные повзводно быстро наполнялись гомоном голосов, скрипом разворачиваемых пожитков и тяжелыми вздохами усталости. Где-то там, в этой будничной суете, парни располагались, обустраивали свой временный быт. Развешивали нехитрую утварь, раскладывали сбереженные вещи. А мы с Греком, склонившись над кривым столом в нашей «офицерской» – словно над алтарем судьбы – стали чертить схему. Нечто, отдаленно напоминающее штабную карту, но пока лишь в смутных очертаниях будущего сложного опасного пути. Здесь я полностью полагался на него, на его боевой опыт, на его интуицию, на его чутье, которое уже спасло не одну жизнь, поэтому не мне сегодня сомневаться в его решениях.

– С учетом предстоящих задач, – задумчиво бормотал Грек, его палец скользил по листу, словно искал на нем ответы, – нам необходима группа штурмовиков, также группы огневого прикрытия, минометные группы, снайперы, автобаза, группы эвакуации, группы обеспечения, медгруппы… – он поднял взгляд на списки наших добровольцев в своих руках. Лица его не было видно в полумраке, но я чувствовал его усталость. Он тяжело покачал головой. – Да-а-а… – протяжно выдохнул он, и в этом выдохе была вся горечь понимания. – И из кого мне эти группы собирать? Помимо того, что вас приехал некомплект, так еще и из приехавших не то, что воевали, оружие держали в руках единицы.

Я видел его сомнения, его тревогу. В сером свете, проникающем сквозь войлок, его лицо, обычно такое непробиваемое, казалось изможденным, жесткие морщины залегли вокруг глаз, но взгляд оставался стальным, несломленным.

– Грек, – попытался развеять его тяжелые мысли я, подхватывая нить разговора, – но ведь и во время Великой Отечественной шли воевать добровольцами не кадровые военные, а обычные ребята. Из-под плуга, с фабрик – кто откуда. А потом как гнали до Берлина обученную и хорошо подготовленную армию рейха? – я старался говорить убедительно, ибо сам в это верил, всей душой, всем своим существом. – Тут, на мой взгляд, – продолжил я, – важно, что есть сила духа, как у наших дедов. Остальному мы научимся. Нас же перед боем чему-то учить будут? – я вопросительно, с надеждой, взглянул на него.

Грек лишь невнятно буркнул, что «должны». И в этом бурчании было что-то такое, что не внушало никакой уверенности, скорее, наоборот, обнажало пропасть между ожидаемым и действительным. Он по-прежнему смотрел на списки, а его брови сходились на переносице.

Я предложил не ждать чуда, а начать с того, что есть: сформировать офицерский состав из тех, кто имел хоть какой-то опыт, и уже он, под чутким руководством Грека и согласно профессиональным навыкам будущих бойцов, сможет сформировать подобие боевой единицы. На том и порешили, ибо другого выхода не было. Грек снова достал списки с «аналитикой», те самые, что передали особисты, и мы, склонившись над ними, стали изучать кандидатов. Пролистывая данные каждого бойца и приписки особистов, Грек то по-злому ухмылялся, то тяжело вздыхал, словно каждый вздох отнимал у него последние силы. Наконец, он подытожил, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не смог скрыть: «Из той группы, которая сегодня есть, максимум, что можно выжать, это охрана блокпостов, и то, в значительном удалении от противника».

Я взял его списки и тоже стал изучать. Мой взгляд, скользнув по строкам, внезапно остановился на одном имени – Андрей Харьков. В моей памяти тут же всплыл образ. Я знал его по Крыму, по тем бурным дням «Русской весны». Работающий офицером-наставником в формировавшихся кадетских классах, харизматичный, цепкий, с горящими глазами. Родовой кубанский казак, он всем своим видом воплощал силу и доблесть. Смуглый, широкоплечий, с цепким взглядом серых глаз, который просвечивал из-под нависших бровей, он был словно высечен из камня. Тогда, в Крыму, он командовал группой кубанских казаков, которые в те дни тревог и надежд вошли на полуостров и вместе с сотрудниками «Беркута» стояли на Крымском перешейке, не давая украинской армии зайти в Крым и сорвать референдум. После тех событий он перебрался с дочкой и женой на постоянное место жительства в Крым, обретя, казалось, свой дом. Я бегло пробежал его «резюме». Офицер. Участник первой и второй Чеченских войн. Имеет боевые награды.

«Я по нему никогда бы и не сказал», – вслух произнес я, глядя на его фотографию. Сейчас ему было около пятидесяти. Он был сухого, жилистого телосложения, добродушный на первый взгляд, но справедливый до корней волос. Внешне он напоминал героя «Тихого Дона» Григория Мелехова: в нем чувствовалась та же внутренняя мощь, та же степная стать. Но по повадкам, по отношению к себе и окружающим он больше походил на белогвардейского генерала Алексея Каледина – с той же внутренней силой, достоинством и скрытой, но несгибаемой волей.

– Так вот же, смотри, – протянул я Греку папку Харькова. – Мне кажется, идеальный кандидат.

Грек взял папку, полистал бумаги, задумчиво хмыкнул. Его взгляд остановился на чем-то, и он кивнул.

– Да, пожалуй, – сказал он. – Надо с ним пообщаться.

Я попросил одного из наших бойцов, который деловито наводил порядок в нашей импровизированной офицерской, найти и позвать Харькова. Через несколько минут дверь распахнулась, и в душное помещение шагнул Харьков. Он вошел, словно внес с собой воздух степных ветров и запах пороха, пропитавший его насквозь.

– Вызывали? – по-военному бойко спросил Харьков.

На нем был видавший виды «арбузный» камуфляж флора, уже давно вышедший из обихода. Но при этом «комок» был чистый, я бы даже сказал, отутюженный, хотя, казалось, в этих условиях это было просто невозможно. Пуговицы были застегнуты по уставу, ремень по-армейски затянут, а берцы… берцы были начищены до зеркального блеска, словно он собирался на парад, а не на фронт. Мы с Греком невольно переглянулись.

– Ого! – вырвалось у меня.

Харьков, заметив куда направлены наши с Греком взгляды, тут же по-армейски отрапортовал:

– Офицерская привычка с Чечни. Солдат в офицере должен видеть достоинство и пример для подражания, а не расхлябанность и малодушие!

В его словах звучала не просто бравада, а целая философия, выстраданная на полях сражений. Я, восхищенный, перевел взгляд на Грека, словно спрашивая: «Ну, как тебе?» Грек одобрительно кивнул головой.

– Андрюх, – обратился я к Харькову, чувствуя, как внутри меня рождается надежда, – тут такое дело, формируем отряд, нужны толковые командиры, выбор пал на тебя, – я вопросительно посмотрел на Харькова, и в его глазах увидел смущение, легкое, почти незаметное, но оно было.

Андрей Харьков

– Да какой из меня командир, – мне показалось, что Андрей слегка зарделся, отведя взгляд. – Я в Чеченскую прапорщиком был, у меня за плечами Академии нет, я стратегировать не умею.

В его словах прозвучала непривычная для такого человека скромность.

– Ты боевой, – продолжил Грек, не давая ему уйти от разговора, – знаешь запах пороха и вкус крови. Из чего в Чечне «работал»? – спросил он у Харькова, и в его голосе прозвучало любопытство.

– Да из всего помаленьку, – сказал он, все еще смущаясь, – я был командиром разведгруппы, а там надо знать и уметь все, – в его словах звучало осознание себя как универсального солдата.

– Отлично, – сказал Грек. – Тогда будешь замом по боевой подготовке.

Я пригласил Харькова жестом к импровизированному столу. И мы, втроем, склонившись над потрепанными списками, стали изучать личные дела бойцов и их возможное применение. Каждый из нас понимал, что это не просто расстановка кадров, это был выбор судеб. Каждое имя в списке – это человек, с его надеждами и страхами, с его прошлым, которое толкнуло его сюда, в это Безыменное, в этот Штрафбат.

Позднее вместе с Харьковым нам предстояло пройти наш боевой путь по территории ДНР и Запорожской области. Сколько раз мы закрывали собою друг друга от осколков и пуль, уже и не счесть. Именно тогда, в горниле войны, зарождалась настоящая армейская дружба, крепкая, как сталь, нерушимая, как клятва. Именно тогда появлялись новые «братские» души, связанные не кровью, а пролитым потом и пережитыми ужасами. В тех местах, где каждый день мог стать последним, где тонкой нитью висела жизнь, а смерть ходила рядом, именно там, в окопах и под обстрелами, проверялась истинная цена человека. Порой это были мгновения, когда один, не раздумывая, бросался на помощь другому, вытаскивая его из-под огня, неся на себе, прикрывая своим телом от смертоносного «прилета».

Я помню, как Харьков под шквальным обстрелом прикрыл меня собой, когда польская мина разорвалась совсем близко. Я услышал его глухой стон, почувствовал, как он рухнул, прижимая меня к земле. «Живой?» – хрипло спросил он, а я, очнувшись, увидел на его бронежилете вмятину. «Пронесло», – выдохнул он тогда, а я понял, что в такие моменты рождается нечто большее, чем просто дружба. Иногда это была просто бутылка воды, незаметно протянутая тебе, или кусок хлеба, поделенный пополам. Но такие моменты навсегда впечатываются в душу, становясь невидимыми шрамами, скрепляющими людей крепче кровных уз.

Юрист и Харьков. Постановка боевой задачи

Боевое братство – это не слова, это кровь, пот и слезы, пролитые вместе на одной земле, под одним небом. Это и есть цена жизни, осознание которой приходит лишь в такие моменты.

– Да, – теперь уже протяжно через какое-то время с горечью сказал Харьков, оглядывая список добровольцев, – детский лагерь, а не бойцы, – продолжил он, и в его голосе прозвучало разочарование, смешанное с сарказмом.

– А задачи, я так понимаю, у нас будут разные? – спросил Харьков у Грека.

– Сам пока не знаю точных задач, – сказал Грек, пожав плечами. – На днях должен приехать мой старший. Он сейчас в Марике, он должен будет поставить боевые задачи. А пока мы должны сформировать штурмовой батальон и, понимая, что нам необходимо из «огня» и «экипы» сформировать заявку.

За окном, сквозь войлок, уже сгущались сумерки. Воздух становился холоднее, но в нашей буржуйке теплился огонь, даря призрачное тепло. Через пару часов «мозгового штурма», выкуренных трех пачек красного «Marlboro», запасливо привезенного мной из дома, нами был сформирован штурмовой отряд «Крым» с определением младшего командного состава и вакантных должностей. Отряд, который состоял на 90 % из ребят, ранее не имевших боевого опыта, на 60 % из мужчин возрастом 40+. Отряд, который в последующем, исходя из радиоперехватов противника, будет вселять страх в неприятеля, потому что наш отряд на 100 % состоял из людей, у которых была одна цель – Победа России, даже зачастую ценой собственной жизни. Он состоял на 100 % из добровольцев.

Первая задача была выполнена. И вместе с этой маленькой победой в наших сердцах затеплилась надежда. Хрупкая, тревожная, но настоящая.