Мы вышли во двор. На улице кое-где еще лежал грязный весенний снег, его отблески, как души солдат: такие же черные, испачканные снаружи, и такие же яркие, светлые внутри. В маленьких лужах, словно в зеркале, отражалось мрачное небо, затянутое тяжелыми свинцовыми тучами, из которых вот-вот готовился сорваться дождь. Воздух был морозным, пронизывающим до костей, с легким, едва уловимым запахом гари, который, как нам тогда казалось, долетал из самого Мариуполя; дыхание войны, что незримо подступало все ближе. Старые деревья, чьи голые, узловатые ветви, словно измученные руки, тянулись к этому равнодушному небу, стояли недвижно в своей скорбной красе. Все это пейзажное полотно было чуждым, удручающим, не домашним. Здесь ничего, кроме лиц наших бойцов, их взглядов, полных тревоги и решимости, не напоминало о доме.

Вдруг откуда-то из-за спины из портативной колонки, которую один из бойцов предусмотрительно прихватил с собой, заиграла знакомая мелодия. Хит Трофима: «Я знаю точно – растает лед, в тиши полночной иволга запоет; и рыжею девчонкой, теплою ото сна в озябший мир придет весна…» Эти строчки, неожиданно раздавшиеся в этой серой, предвоенной тишине, словно выдернули меня из моих нехороших мыслей, вселили какую-то, хоть и малую, но надежду. «Я знаю точно – растает лед», – повторил я слова песни, и они как будто вселили в меня уверенность, став маленьким, но прочным якорем в бушующем море неизвестности.

– Бойцы, за мной на экскурсию! – скомандовал я, стараясь придать голосу бодрости.

– А вещи? – спросил кто-то из толпы.

– Вещи оставьте тут и с вещами пару человек, – ответил Грек, появляясь рядом. – Потом остальные им все покажут.

И наша группа двинулась за ТТ, который любезно согласился провести нам эту непростую экскурсию по будущему месту дислокации.

– Бойцы, – начал нарочито громко ТТ, его могучий голос, казалось, сотрясал воздух, – вы находитесь на территории воинской части № 08815, которую в простонародье именуют «Штрафбат».

– А почему «Штрафбат»? – словно предвосхищая этот вопрос, спросил я. – Здесь собраны «лучшие из лучших»?

– Можно и так сказать, – улыбнулся ТТ, и в этой улыбке было много горечи. – Когда в Донецке пошла мобилизация, многие бывшие демобилизованные офицеры решили вернуться в строй. Однако столько офицерских должностей у нас в армии предусмотрено не было, поэтому они получали отказ, а в нашу часть брали всех, не глядя на имевшееся ранее звание и должность. Так во время Великой Отечественной войны на фронт могли попасть только разжалованные офицеры в штрафбат. После этого нас так и окрестили. У нас все воюют, кто хочет Родину защитить! – добавил ТТ, и в его голосе прозвучало нескрываемое уважение. – А вообще при Советском Союзе тут находился детский лагерь. Во времена АТО «бандеровцы» стали использовать его как военную часть. Изрисовали тут все свастиками и другими непристойностями. Потом мы это село у них отбили и сами стали использовать как часть. Пришлось все эти гадости закрасить. Среди нас был один художник, так по нашей просьбе он заново нарисовал все рисунки, которые тут были до них. Война пройдет, мы уйдем, и опять детишки смогут лагерь этот посещать, – с улыбкой сказал ТТ, и в этой улыбке читалась надежда, что мирная жизнь вернется.

Прямо по дороге от штаба находился плац с двумя флагштоками, на которых гордо развевались флаги ДНР и России. Справа от плаца были расположены гаражи хозяйственного блока и старая водонапорная башня, словно исполинский часовой, возвышавшаяся над всей территорией. А слева в ряд стояли четыре деревянных домика, на которых висела табличка «Лазарет».

– Здесь мы и живем, пока лечимся, – сказал ТТ.

– И сколько вас здесь? – поинтересовался я.

– Вместе с Багирой, Малышом, с ним я вас познакомлю, он после суток, наверное, спит или на перевязке, Каспером, он вас встречал на КПП, Сажей, который в штабе дежурит, мной и Боцманом, который завпрод, еще, наверное, человек десять. Из них человек 6 лежачих, тяжелых, ну, еще Айболит, наш врач, дядька суровый, но ас в своем деле, столько пацанов тяжелых с того света вытянул, – с уважением сказал ТТ. – А остальные, кто подлечился, на фронт, – подытожил ТТ, и в его словах прозвучала вся суровая правда войны.

За плацем находилось еще одно обветшалое строение.

– Это наш пищеблок, – улыбнулся ТТ, и его улыбка была широкой, довольной, словно у кота, увидевшего молоко.

– А кто у вас готовит? – поинтересовался я. – Или это условно столовая, а готовите сами?

– Нет, ты что! – театрально возмутился ТТ. – У нас готовят девчата, как дома!

Мы поднялись по щербатым ступенькам в пищеблок. Перед нами предстала уютная советская столовая, наполненная теплым, манящим запахом домашних бабушкиных пирожков. Стены ее, некогда серые, теперь были украшены наивными, но от того не менее трогательными рисунками: тут распустились красные маки, там, словно из ниоткуда, выросли подсолнухи, а на одной из стен кто-то нарисовал беззубую улыбку довольного солнца. На столах, покрытых клеенками, стояли букеты первых весенних цветов. На входе нас встретила добродушная пухленькая женщина лет шестидесяти, с сияющим лицом, в чистом переднике и цветастой косынке, подвязанной по-деревенски.

Село Безыменное. Штрафбат, инструктаж, солдатский быт

– Привет, Ивановна! – ласково, по-ребячески поздоровался с ней ТТ. – Вот экскурсию вожу для наших новых «соседей», будут у нас временно обитать.

– Ой, мальчики! – весело закудахтала Ивановна, и ее голос был похож на стрекотание кузнечиков в летний полдень. – А мы как раз обед приготовили, глядишь, с дороги устали? – заботливо, по-матерински, сказала Ивановна, и в ее словах звучала неподдельная теплота.

– Это наша мамка, – с восторгом сказал ТТ, – наш главный повар, Ивановна!

– А Ивановна, – это позывной? – спросил я, слегка улыбнувшись.

– Да какой такой позывной? – ласково возмутилась Ивановна, и ее глаза озорно блеснули. – Я Оксана Ивановна! – добавила она с улыбкой.

– У нас на кухне свои работают: жены и матери наших бойцов. Поначалу женщины из дома пирожки и разные продукты носили, а потом Заря принял решение: пусть уже тут готовят, а то на солдатских сухпайках долго не протянешь, – сказал ТТ. – А как говорит наш Батя, то бишь Заря, голодный солдат – плохой воин! – подытожил ТТ словами своего командира.

– А где Боцман? – спросил у Сергеевны ТТ. – Багира сказала поставить ребят на довольствие?

– Да где ж ему быть?! – удивилась Ивановна. – Он же как кот: или спит, или ест! – улыбнулась она, и ее смех был похож на звон колокольчиков. – Давай пока ты его ищешь, я хоть мальчишечек покормлю. Это сколько вас тут, сыночки?

– Двадцать три в строю и двое на дежурстве, рюкзаки охраняют, – отрапортовал я.

– Ну, идите мойте руки и берите разноски, а я сейчас девочкам дам команду, чтоб они для вас что-нибудь вкусненькое разогрели. И охранников ваших покормим, – весело заохала Ивановна.

Мы, как по команде, дружно выстроились перед умывальниками.

– Нет, – добродушно заохала Ивановна, махнув рукой. – Воды-то у нас нет! На улице стоит бочка, а там рядом с ней мыло и рушник.

Мы вышли на улицу. Видно, в унисон нашему настроению наконец-то засветило весеннее солнышко. Его лучи, пробиваясь сквозь облака, золотили грязь и снег, и на мгновение мир казался светлее. Приведя себя в порядок и перекурив, мы зашли обратно в столовую. Одна из девчонок бодро бегала, вытирала столы и расставляла солонки. Другая же позвала нас к себе для получения еды.

– Ну, чего стоите, не стесняйтесь, подходите, – весело позвала она нас.

Село Безыменное. Штрафбат, солдатский быт и обустройство комнат

Мы брали по очереди подносы и подходили к ней. Угощение и правда было «купеческим». Нам выдали домашние соленья, нарезанное на скибочки сало, домашний свежевыпеченный хлеб, перья зеленого лука и по большой тарелке душистого горячего настоящего украинского борща. При виде таких блюд даже у сытого должны были слюнки потечь, ибо запахи были умопомрачительные. Взяв эти явства и отходя уже в предвкушении их употребить, я услышал голос девчонки на раздаче:

– Подожди, а второе?

– «Второе»? – переспросил я. – Да я и «первое» один-то не осилю!

– Подожди, вот, держи еще и вареничков с картошкою и шкварками, – улыбнулась она. – А на столах у вас в чайниках чаек налит уже.

– Ого! – удивился я. – Если вы так раненых кормите, то они быстро пойдут на поправку! – пошутил я, и она звонко рассмеялась. – Почему только раненых? – удивилась она. – Мы и своим на фронт так же готовим, чтоб воевали и о доме не забывали, – улыбнулась она. – А тут вот заявка пришла сегодня, – осеклась она. Ее лицо помрачнело, и в глазах появилась тень, – что много порций приготовили для фронта… некому, получается, кушать… погибла часть наших мальчишек, – и тихо всхлипнула.

– Так, отставить слезы! – послышался мужской мягкий, но властный, словно кошачий, голос. Из кухни вышел, прихрамывая, парень лет тридцати пяти. Невысокого роста, плотного телосложения, с добродушной улыбкой. Внешне он был похож на персонажа Страшила из сказки «Волшебник изумрудного города», только правый глаз был у него перевязан бинтом, из-под которого виднелись следы свернувшейся крови.

– Значит, это вы наши соседи? А я, значит, Боцман, местный зам по тылу, так сказать, – продолжил парень. – Нахожусь тут временно, значит, пока полностью не поправлюсь, ну, и не научусь целиться теперь левым глазом, – продолжил весело Боцман, и в его голосе не было ни тени горечи, лишь неистребимый оптимизм.

– Тебе повезло, Боцман, что Бог особо не наградил тебя мозгами, – вышел вслед за Боцманом наш ТТ, и в его голосе прозвучала добродушная насмешка. – Ему осколок после взрыва прямехонько в глаз угодил. Были бы мозги – скорее всего, помер бы, а так, глядишь, ничего жизневажного не задето, живой, здоровый, – улыбнулся ТТ.

– Ну, я хоть дар речи не потерял после ранения, не то что ты, кроме как «Так точно!» месяц ничего сказать и не мог, – обиделся на ТТ Боцман, и их перепалка была похожа на добродушную ссору двух старых друзей.

– Так, мальчишки, не ссорьтесь! – весело, но при этом строго, по-матерински сказала Ивановна. – А то не посмотрю на ваши звания, ордена и заслуги, веником обоим понаддаю.

ТТ и Боцман тут же заулыбались, словно школьники, пойманные на шалости.

Я пригласил их к своему столу.

Село Безыменное. Штрафбат, солдатский быт и обустройство комнат

Пока мы ели, я расспрашивал ребят о том, где нам предстоит быть, и о последних новостях с фронта. Между делом и армейскими шутками и анекдотами ТТ вдруг серьезно спросил у Боцмана:

– Пока тебя искал, видел на заднем дворе Татьянку, снова плачет, на ней лица нет. Известно что о ее муже?

– Да что известно, – помрачнел Боцман, и его веселье мгновенно сошло на нет. – Так же в плену у этих сволочей, «азовцев». Они с ней связались по видеосвязи, сказали, что отпустят мужа только за 20 000 бакинских, а откуда у нее столько денег? А в подтверждение серьезности своих слов отрезали на камеру ему ухо.

– Подождите, какие деньги? – удивился я. – А как же Женевская конвенция об обращении с военнопленными, с ним же должны нормально обращаться и потом произвести обмен пленными?

– Ты что, братская душа, фильмов пересмотрел? – зло хохотнул Боцман, и в его смехе была такая горечь, которая пронзила меня насквозь. – Они же в удовольствие над нашими ребятами издеваются: и на крестах их сжигают, и заживо закапывают, и звезды на спинах выжигают, – добавил ТТ, и его голос, обычно такой жизнерадостный, теперь был полон ярости.

– Поэтому, скорее всего, Таньке ее мужа не вернут, – подытожил Боцман, и его слова прозвучали, как приговор. – Но она не хочет в это верить, занимает по соседям деньги.

Аппетит как-то в одночасье пропал. Я молча поковырял еще в тарелке, но заставить себя есть не смог. Вкус вареников, только что казавшийся таким божественным, теперь был горьким и неприятным. Закончив прием пищи, поблагодарив Ивановну и ее девчонок за сытный обед, мы вышли на улицу.

– Ну, и самое главное – где будете спать, – сказал ТТ. – За санчастью стоят домики, там раньше тоже наш лазарет был, но сейчас совсем плохих или в госпиталь, или в морг везут, а ребята на побывку – непонятно когда вернутся, так что выбирайте любые и заселяйтесь.

Вдруг в воздухе, как мне показалось, запахло озоном, как после грозы, и раздался сильный шум приближающегося реактивного снаряда. Мы, как по команде, упали на землю. Только ТТ и Боцман остались стоять, вертя головами в поисках источника звука. Через мгновение над нашими головами пролетели две «Сушки» – СУ-27, тяжелые истребители армии России. Сделав поворот над берегом моря, они устремились в сторону Мариуполя. Через короткое время раздались четыре взрыва.

– Так им, «укропчикам»! – весело вскрикнул Боцман, и в его голосе прозвучало удовлетворение.

– Они так часто через нас делают петлю и – на Марик, – вторил ему ТТ, и в его голосе не было и тени прежней боли, только спокойная констатация факта. – Так что привыкайте.

Мы поднялись с земли, отряхнули с себя легкие комочки грязи. Сердца еще колотились тяжело, но привычка, эта солдатская подруга, уже начинала брать свое, притупляя острые ощущения страха. Все пошли за своими пожитками, чтобы, наконец, заселиться в предоставленные нам домики. Собачий холод улицы, свежесть сырой земли после пролетевших самолетов – все это окутывало нас, проникая под одежду.

Подойдя к нашим вещам, которые мы оставили возле штаба, мы увидели наших «охранников». Двое бойцов, что должны были присматривать за рюкзаками, теперь были бледны как мел, сжавшись с общей кучей поклажи. Их лица, еще не прокопченные порохом настоящих боев, выражали неподдельный ужас.

– Мы чуть не обделались с перепугу, – испуганно выдавил один, и его глаза, еще полные страха, бегали по сторонам.

– Ага, думали, что это по нам кто-то шмальнул, – перебил его второй, его голос все еще дрожал. Грек с легкой усмешкой, словно бывалый волк, подошел к ним:

– Запомните, бойцы, – сказал он, и его голос был непривычно размеренным, – если услышали звук реактивного снаряда, который летит в вашу сторону, то бояться уже смысла никакого нет, – в его словах была горькая, но неоспоримая истина, которую постигают лишь на войне.

– Отведите кто-то этих «охранников» поесть, – скомандовал я, – а остальные – берите вещи и пойдем расселяться.

Все взяли свои рюкзаки. Среди нас нашлись те, кто с пониманием отвел побледневших бойцов в столовую, где Ивановна, я был уверен, накроет им стол и успокоит, наполнив чашку горячим чаем. Мы же, оставшиеся, двинулись вслед за ТТ к домикам, что стояли за медсанчастью. Свежесть сменилась холодным ветром. Вдалеке виднелись старые, посеревшие от времени стены.

Я посмотрел на небо. Тучи все еще висели низко, обещая дождь. Но где-то сквозь серую пелену пробивался луч солнца, освещая узкую дорожку, по которой мы шли. И в этом луче, в запахах гари и свежего снега, в отголосках далеких взрывов, в лицах моих товарищей я видел новую реальность. Реальность, где каждое мгновение могло стать последним, но где, как это ни парадоксально, прорастали надежда, братство и безмерное мужество. Это была война, а мы стали ее частью. И теперь нам предстояло жить в ней, учиться в ней и, несомненно, победить. Или, на худой конец, погибнуть, как те, кому Багира подписывала «похоронки» в душном кабинете. Но пока что мы шли вперед, с каждым шагом становясь неотъемлемой частью Штрафбата и его обитателей. И в этом была своя правда – правда выбора, правда пути.