Сегодня меня прилюдно опозорили. Подумаешь какое дело! Не впервой же. Да Капитолина Семёновна ежедневно кого-нибудь грязью поливала. Она – человек настроения. То «девочки мои прекрасные», то «дылды безмозглые», «гусыни» и «медведицы косолапые». Всем доставалось. Даже Юльке. Только вот мне в последнее время будто бы чаще остальных. И, стоя между Юлькой и Лизой, я до конца занятия ощущала на себе их взгляды.

– Катя, ужинать! – позвала мама, и мой желудок радостно отозвался на клич.

– Спасибо, я не голодна, – соврала я.

Вдох-выдох. Ну что страшного – не поужинать? У меня прабабушка блокадница. Я хорошо помню, как она, уже совсем старенькая, хлебные крошки со стола пальцем собирала и на язык. «Вот и поели, – говорила. – В блокаду люди, бывало, и того не видели».

Нет, Катя, никакого тебе ужина, раз уж ты – пончик. Я подошла к шкафу и принялась разглядывать себя в зеркало, которое папа сам вмонтировал в дверь, когда я начала заниматься балетом.

Вот она я, снизу доверху несуразная. И вроде бы не толстая. Наоборот, костлявая. А будто бы всё во мне какое-то чересчур большое. Волосы, руки, ноги – длиннющие, стопы великанские, рост – каланча пожарная! И хотя в балете такое, наоборот, очень ценится, я словно бы не знала, как этим всем пользоваться. Глаза огромные, как у рыбы, даже нос, кажется, длиннее, чем нужно.

«Кому нужно? Носу?» – раздалось в моей голове. Это голос разума. Он иногда пытался раскидать мои загоны, но сегодня ему это сделать не удалось. Посмотрела на себя, и всё во мне закричало: «Не такая! Не подходишь! Пошла прочь!» И эти четыре проклятые килограмма будто повсюду, по всему телу расползлись. Вспомнила слова Капитолины Семёновны:

«Толстеть нельзя, девочки! Жир ведь не в одном месте собирается. Он распределяется по всему организму. И в ногах, и на спине, и даже в мочках ушей».

Выходит, у меня и мочки ушей толще, чем надо!

– Да сколько можно тебя звать? – Дверь открыла мама в фартуке. – Перед зеркалом всё крутишься? Пойдём, надо поесть.

– Мам, как ты не понимаешь, нельзя мне.

Мама вздохнула, вошла в комнату и присела на край кровати.

– Что, совсем-совсем нельзя? – Она нахмурилась.

Я отрицательно покачала головой, глядя на помпоны, пришитые к её тапочкам.

– Кать, ну ты пойми, нельзя в твоём возрасте голодать. Желудок испортишь. С балетом, может, получится, а может, и нет, как знать. Жизнь долгая… А с гастритом намучаешься ещё, по врачам бегать будешь, таблетки глотать… Ты вон на отца посмотри.

– У него гастрит?

Как так вышло, что я впервые об этом услышала?! Совсем ничего, кроме себя и балетного станка, не замечаю.

– Угу, и очень нехороший. В молодости себе желудок посадил и всю жизнь вон мыкается.

Я теперь тоже вздохнула и присела рядом с мамой.

– Кефиру-то тебе хоть можно выпить с ложкой гречки?

– Мам…

– Без соли, без масла, без вообще чего-нибудь. Идём, голодать не разрешаю, – поставила в разговоре точку мама и встала с места.

Папа сидел за столом и наворачивал гречневую кашу с мясной подливкой, периодически отвлекаясь на сканворд.

– Ты чего это, пап? – Я кивнула на газету рядом с тарелкой и приобняла его.

– А, Катюха, привет! Это я решил себя от телефона отучить, – объяснил он, чмокнув меня в плечо. – А то, чуть что, сразу за телефон хватаюсь. Уже как зависимый, вообще без него не могу. Ну куда это годиться, а!

Папа у меня презабавный. То по выходным отучал себя от телевизора, пытался на турник ходить. То после работы отучался на автобусе ездить. Кто-то ему сказал, что в его возрасте надо больше ходить. Так-то оно так. Но он сразу три автобусные остановки прошёл под дождём, вымок до нитки, простудился и махнул на это рукой. От соли, тоже было дело, отучал себя. Ел всё несолёное. Теперь вот от телефона…

– «Жижа ухи», – сказал он и с надеждой посмотрел на нас с мамой.

– Понятия не имею, – пожала мама плечами.

– Эх… Придётся в ответы лезть. Не люблю я так угадывать, но что делать…

Мама налила мне нежирного кефира и положила ложечку гречневой каши в креманку.

– Это что ж за еда такая? – Папа забыл о сканворде и упёрся взглядом в мой ужин.

– Так, Паша, не начинай. Катя сама всё знает, ей сейчас нельзя по-другому, – замахала руками мама. Да мне даже этого нельзя, когда ж они уже поймут?!

– Свет, а я и не начинаю. Я вообще молчу, – папа поджал губы.

Родители напряжённо переглянулись, и мама покачала головой. А я принялась жевать пресную гречку.

– Юшка! – воскликнул папа. – Ну и словечко, представляете?

– Какая юшка?

– Ну «жижа ухи», юшка.

Вот же папа счастливый человек. Ест что хочет, делает что нравится. Надоел телефон, убрал вон его и звук выключил. Захотел есть – ешь себе хоть гречку с подливкой, хоть юшку. А мне, может, вообще всё это надоело! Голодной до обмороков ходить, ноги себе отдавливать, по полтора часа в полуприседе стоять…

«Тогда брось, тебя ж никто силой не тащит», – робко прошептал кто-то в моей голове, и я испугалась.

– «Дон…» – прочитал папа.

– Река, – отозвалась мама и села рядом с ним.

– Неа, «Кихот». «Дон Кихот» подходит, – и папа записал слово в клетки по горизонтали.

Вот бы они поняли, как мне важно сбросить вес! Мама перестала бы готовить эти подливки, печь пироги под названием «постные, вообще без всего, Катюша!», которые мне НЕЛЬ-ЗЯ. А папа не приносил бы с работы коробки зефира своим «дорогим девочкам» и не приглашал бы меня в кино с попкорном.

«Бестолковая ты! Родители у тебя замечательные», – опять сказал кто-то в моей голове.

– «Цитадель клерков – офис», – бормотал себе под нос папа, пока мама ела пустую кашу.

Мне стало стыдно. Маме-то худеть не надо! Она у нас и так тоненькая, как Барби. Но разве могла бы она сесть напротив меня, полив гречку мясной подливкой!

– Вот, Катюх, это по твоей части. «В театре…»? – сказал папа и посмотрел на меня.

– Тихо. Красиво. Что ещё… Сидят, смотрят, молчат…

Папа покрутил слова так и эдак:

– Нет, другое что-то. «Молчат» по буквам подошло, но вместо «м» уже «с» стоит. Там египетский священный бык на пересечении. Апис.

Я задумалась. Что ещё делают в театре? Стоят в очереди – в кассы, в туалеты, в буфет… Танцуют, пытаются попасть хоть на крошечную роль, особенно, если театр именитый. Фотографируются, служат… Точно! Служат! Капитолина Семёновна нам по сто раз на дню говорила, что мы не сможем служить в театре, если не будем выкладываться на тренировках. «В театре не работают – ему служат! Как Родине, осознаёте вы это или нет?!»

– Служат. В театре. – сказала я вслух.

– Во-о-от, это подошло! Хотя никогда не понимал, почему в театре служат. Вот в армии – это да. Там тебе и дисциплина, и лишения, и подготовка. А здесь…

– Ты на Катькину тарелку посмотри, – сказала мама и хихикнула с таким лицом, будто вот-вот расплачется. – Тебе такие лишения и не снились.

– Это верно, в армии хоть кормили нормально, – сказал папа и тоже засмеялся в кулак. – А это что за еда! Как будто у воробьёв отняла.

И мы все расхохотались. До слёз, до боли в моём пустом животе.