Капитолина Семёновна, которую ученики из года в год шёпотом называли то Капитошкой, то бабой Капой, никому спуску не давала. И, хотя говорили, будто Лизу Савушкину она сама из Москвы к себе в класс позвала, даже с ней Капитошка обращалась очень строго.

– Почему в классе пахнет ванилью? – раздался вдруг голос Капитолины Семёновны и эхом срикошетил о стены танцевального зала. – От кого? А?!

Мы молча переглянулись, пожали плечами и замотали головами. Но преподавателя классического танца это не убедило, и она пошла по станкам, щурясь и принюхиваясь к каждой из нас.

– Узнаю, кто из вас булки жр-рёт, выгоню к чер-ртям собачьим! – воскликнула она грассируя, и задержала взгляд на мне: – Некотор-рым тут вообще бы есть пер-рестать, на пользу б пошло.

Я исступлённо глядела перед собой. Смотреть в глаза учителю, если тот не обратился к тебе лично, – страшная дерзость. За такое и с урока выгнать могли. Вообще-то, не имели права, но Капитолина Семёновна сама себе указ.

– Ну ладно, начнём! – скомандовала она, хлопнула в ладоши и кивнула концертмейстеру: – Р-разминка!

Мы облегчённо выдохнули и заняли исходные позиции у станка[1]. Раздалась музыка, и мы встрепенулись.

Если вы полагаете, что балет – это что-то про нежность, цветочную воздушность капроновых юбочек и девочек грациозных, как лебеди, позвольте развенчать вашу наивность. Балерины тренируются так же тяжело, как фигуристы, гимнасты, атлеты и бог знает кто ещё. Каждое движение, взмах руки, положение пальцев выверено до миллиметров. Дисциплина покруче, чем в армии. Я знаю, о чём говорю, у меня папа служил. Даже он бы присел, когда Капитолина Семёновна на весь зал кричала: «Сели!»

Грациозность и лёгкость – не что иное как обман зрения. Зрителю кажется, будто балерина разве что не взлетает – такая она невесомая и прыгучая. На самом же деле это результат долгих изнуряющих тренировок, умение пользоваться мышцами тела так, чтобы каждое движение казалось неземным. И если после полуторачасовой тренировки классического балета ты не промок до трусов, значит, и не тренировался вовсе.

– Смотреть на меня! – то ли говорила, то ли кричала Капитолина Семёновна. – На меня смотреть! Зачем вам глаза? Или вы, может, сами всё знаете? Тогда чего сюда пришли?

И мы, как одна, застыли взглядом на Капитошке. Она, как обычно собрав поседевшие волосы в тугой пучок, размахивала рукой в такт музыке, кивала и прохаживалась по залу, раздавая замечания:

– Не стучи по пятке! Анлер-р! По пятке не стучи! Плохая у тебя стопа, Юля. Что же мне с тобой делать?

И Юля приземляла туго охваченную лентами ногу осторожнее, рисуя мыском никому не видимые окружности.

– Р-ронд де жамб! – рычала Капитолина Семёновна. – Анлер-р! Тяните ноги!

Ей повезло с картавостью, благодаря которой все балетные термины на французском получались у неё особенно атмосферно.

– Считать умеете? Так считайте! И р-раз, и два, и три и четыре! – И рука бабы Капы взлетала и падала. – Что у вас по общеобразовательным предметам? Двойки? Нет? Так если ж вы считать не умеете!

…У меня, между прочим, по всем предметам «отлично».

Спустя полчаса Капитолина Семёновна скомандовала «По местам!», и мы разошлись по залу.

– Это адажио, Катя! Куда ты гонишь? – А это уже ко мне обратились. – Спокойнее, спокойнее, Катюша.

О, меня Катюшей назвали! Сегодня снег пойдёт.

– Настя, тебе колени зачем, чтобы их тут повсюду выпячивать?! Сорок пять градусов! Не надо их на девяносто! Вот же медведица, ей-богу! Села! Сядь! А теперь подтянись!

Капитолина Семёновна театрально приложила ладонь ко лбу, а Настька закусила губу.

– Стоп, стоп, стоп! – замахала руками баба Капа. – Мне непонятно, почему вы делаете так, будто вас только сегодня в школу приняли.

В зал заглянули малявки с первого года обучения – в гимнастических купальниках и балетках.

– Брысь отсюда! – рявкнула Капитолина Семёновна. – До вас я тоже доберусь.

«Бегите!» – подумала я и улыбнулась.

– Лебедева, Катя! Тебе что-то слишком весело. Наверное, потому, что деми плие у тебя безобразное! А ну-ка, выходи на центр и покажи, как лишние четыре килограмма не дают тебе присесть с ровной спиной.

Мне словно пощёчину дали. Я сделала шаг вперёд и ещё один, ощущая на себе взгляды девочек и одновременно боль в каждой клеточке тела. Я приступила к выполнению элемента, стараясь не смотреть на Капитолину Семёновну, чтобы не расплакаться. Хоть она не стеснялась в выражениях, получить такой удар под дых за едва заметную улыбку оказалось для меня слишком обидно. Тем более что деми плие у меня отличное!

– М-да… Это, дорогая моя, что угодно, только не плие. Гусыня! А будешь реветь, выгоню с урока, поняла? – прошипела она.

Я кивнула, краем глаза считая солнечные лучи, что чертили на паркете белые полоски. Вдох-выдох, раз полоска, два, три… Апрельский вечер уже светлый. То ли дело январский. Вдох-выдох. Спокойно! Поплачу дома.

– Работать надо. Вы выбрали элитарное искусство. В театр служить придёте, с вами, думаете, нянькаться станут? Нет! Вышвырнут и забудут как звали. Встань на место, – бросила мне Капитолина Семёновна.

Я пулей метнулась на свою позицию между Юлькой и Лизой.

– Держим спины! И-и-и… – Капитолина Семёновна взмахнула рукой и кивнула концертмейстеру: – Начали! И р-раз, и два, и три, и четыре! И р-раз, и два…

Нет ничего приятнее, чем вытащить уставшие стопы из пуантов и размять покрасневшие от напряжения пальцы. А потом надеть спортивные брюки, уютную мягкую водолазку и разношенные кроссовки. Даже не знаю, что мне нравится больше – тренировки, где чувствуешь, как напрягается каждая мышца тела, или эти волшебные двадцать минут в раздевалке, когда ощущаешь такое расслабление, что готов заснуть.

– Не спим! – раздалось вдруг в опасной близости от моего правого уха.

Капитолина Семёновна хлопала в ладоши, будто мы грачи на вишнёвом дереве.

– Чего расселись? Переоделись и кыш отсюда! И не дай вам бог остановиться у той палатки с газировкой! Головы поотворачиваю, если узнаю, что там отовариваетесь!

Со всего курса только нас пятеро не жили в интернате при Академии. Лиза Савушкина ходила домой с Юлей. У них было много общего: жили в соседних кварталах, отмечали дни рождения в мае и задавались так, что смотреть на это было противно.

А я шла с Настей и Аней. Они – миниатюрные, как фарфоровые балеринки из какой-нибудь старинной шкатулки. И я – на голову выше их, гренадёр несчастный. Каждый раз мы демонстративно игнорировали тележку с булочками и лимонадом, где добрая продавщица поливала сахарным сиропом плюшки с корицей. Но что-то внутри меня шептало, что однажды я сломаюсь и слопаю всю эту телегу вместе с продавщицей.

У автобусной остановки Аню каждый день встречала мама с младшим братом, они уезжали в противоположную сторону. Мы с Настей ехали из центра до метро. А дальше наши пути расходились. Она шла несколько минут до клиники, где её отец работал психотерапевтом. Потом они вместе возвращались домой на огромном белом лексусе.

– Ну пока, – Настя приобняла меня за плечи.

– До завтра! – Я чмокнула её в щёку, достала из кармана наушники и спустилась в метро.