На пароме в Елабугу еду.

Три машины. Телега одна.

Еду молча по странному делу,

а поспеть надо мне дотемна.

Я на землю смотрю и не верю —

отшатнулся паром от нее…

И подумал я: жизнь – это берег,

и паром этот – в небытие…

На пароме стою, на пороге

перед вечным судом, может быть.

Быть поэтом – как быть на пароме,

на пароме в Елабугу плыть.

Все реальное где-то далеко.

Так глубоко вздыхает волна…

Так мое ожиданье широко…

А Елабуга еле видна.

Там, на маленькой церкви старинной,

гаснут в сумерках купола.

Я ступаю на берег… Зола…

И вдыхаю: Аве, Марина!

До кладбища хватаю попутку.

Через лес, через дол, через миг —

никого.

Лишь у домика-будки

запирает ворота старик.

– Аккуратно хороним. Порядно.

Только нет уже той красоты.

Ураган погулял изрядно!

Раскидал по земле кресты…

Птица вскрикнула!

И увидал

            я нетронутую могилу.

Бог живую не отстоял,

заслонил после смерти Марину.

Спи, Марина. Я поэт прохожий.

Далеко не первый ученик.

А сегодня день такой погожий,

и букет из ягод невелик.

От ограды шел я до ограды,

обходя крестовый частокол,

все искал тебя с глухой досадой —

я живую легче бы нашел.

Спи, Марина. Отдохни от ветра.

Только что там в шорохе ветвей?

Неужели глубиной в три метра

это стон бессонницы твоей?