Продолжение рассказа Перса

Мы находились в центре маленького зала в виде безупречного шестиугольника, все шесть стен которого внутри были отделаны зеркалами сверху донизу… По углам явственно можно было различить зеркальные «добавки» – полосы, которые должны были вращаться вместе со своими тамбурами… Да-да, я узнал их, узнал в углу и железное дерево, железное дерево с железной веткой… для висельников.

Я схватил за руку моего спутника. Виконт де Шаньи весь дрожал и готов был взывать к своей нареченной с вестью о близкой помощи… Я боялся, что он не выдержит.

Вдруг с левой стороны раздался шум.

Сначала вроде бы в соседней комнате открылась и снова закрылась какая-то дверь, потом послышался глухой стон. Я еще сильнее сжал руку господина де Шаньи, затем мы явственно различили слова:

– Выбирай! Свадебная месса или заупокойная.

Я узнал голос чудовища.

Снова послышался стон.

И вслед за тем наступило долгое молчание.

Теперь я был уверен, что чудовище не знает о нашем присутствии в его жилище, ибо, если бы дело обстояло иначе, Эрик устроил бы так, чтобы мы ничего не слышали. Для этого достаточно было наглухо закрыть невидимое окошечко, через которое любители пыток смотрят в комнату пыток.

И потом я не сомневался, что, если бы он узнал о нашем присутствии, пытки начались бы сразу.

Значит, у нас было огромное преимущество перед Эриком, мы находились рядом с ним, а он ничего об этом не знал.

Но главное, чтобы он об этом и не узнал, и я больше всего опасался неудержимого порыва виконта де Шаньи, который хотел ринуться сквозь стены к Кристине Дое, чьи стоны, как нам казалось, мы временами слышали.

– Заупокойная месса – это не слишком весело, – снова донесся голос Эрика, – зато свадебная месса – это ни с чем не сравнимо, это великолепно! Надо принять решение и знать, чего хочешь! Я не могу больше жить вот так, под землей, в норе, словно крот! «Торжествующий Дон Жуан» закончен, и теперь я хочу жить как все. Хочу иметь жену, как все, по воскресеньям мы будем прогуливаться. Я придумал маску, которая сделает мое лицо не выделяющимся. Никто даже не обернется. Ты будешь счастливейшей из женщин. Мы будем петь для себя до изнеможения, до полного восторга. Ты плачешь! Ты боишься меня! Но по сути я вовсе не злой! Полюби меня, и ты увидишь! Чтобы стать добрым, мне недоставало только быть любимым! Если ты полюбишь меня, я стану послушным, как ягненок, и ты сделаешь со мной все, что захочешь.

Стон, сопровождавший эту любовную мольбу, все разрастался. Никогда мне не доводилось слышать ничего более безысходного, и вскоре мы с господином де Шаньи поняли, что это душераздирающее стенание исходит от самого Эрика. Что же касается Кристины, то она, верно, находилась где-нибудь по другую сторону стены, которая была перед нами, и, онемев от ужаса, с чудовищем у своих ног, не имела больше сил кричать.

Стенание Эрика, громкое, рокочущее, хриплое, походило на стон океана. Из его горла, словно из расщелины утеса, трижды вырывалось жалобное сетование:

– Ты не любишь меня! Ты не любишь меня! Ты не любишь меня!

Потом он смягчился:

– Почему ты плачешь? Ты прекрасно знаешь, что делаешь мне больно.

Молчание.

Каждый раз, как наступало молчание, нас окрыляла надежда. Мы говорили себе: «Может, он оставил Кристину одну за стеной».

Мы думали лишь о том, как дать знать Кристине Дое о нашем присутствии, но чтобы чудовище ничего не заподозрило.

Теперь мы могли выйти из комнаты пыток лишь в том случае, если Кристина откроет нам дверь; только при таком наиважнейшем условии мы могли оказать ей помощь, ибо понятия не имели, где тут выход.

Внезапно тишину нарушил звук электрического звонка.

За стеной послышался шум, и громовой голос Эрика произнес:

– Звонят! Так окажите же любезность, войдите!

Зловещая усмешка.

– Кто это решил побеспокоить нас? Подожди меня здесь, пойду скажу сирене, чтоб открыла.

Послышались удалявшиеся шаги, хлопнула дверь. Я не успел даже подумать о новом готовящемся ужасе, забыл, что чудовище отправилось, видимо, вершить новое преступление, и понял лишь одно: Кристина за стеной осталась одна!

Виконт де Шаньи уже звал ее:

– Кристина! Кристина!

Раз мы слышали то, что говорилось в соседней комнате, не было никаких причин, чтобы моего спутника не услышали в свою очередь. А между тем виконту несколько раз пришлось повторять свой зов.

Наконец до нас донесся слабый голос.

– Мне снится сон, – вымолвила девушка.

– Кристина! Кристина! Это я, Рауль.

Молчание.

– Да отвечайте же, Кристина!.. Если вы одна, ответьте, ради бога.

Тут Кристина прошептала имя Рауля.

– Да! Да! Это я! Никакой это не сон!.. Кристина, не теряйте надежды!.. Мы здесь, чтобы спасти вас, но только осторожно!.. Если услышите чудовище, предупредите нас.

– Рауль!.. Рауль!

Она несколько раз заставила повторить его, что ей это не снится и что Рауль де Шаньи сумел добраться до нее с помощью преданного человека, которому известна тайна жилища Эрика.

Однако тут же чересчур поспешную радость, которую мы ей доставили, сменил еще больший ужас. Она хотела, чтобы Рауль немедленно ушел. Боялась, что Эрик обнаружит его и тогда без малейших колебаний убьет молодого человека. В нескольких торопливых словах она поведала нам, что Эрик совсем обезумел от любви и был полон решимости погубить всех и себя вместе со всеми, если она не согласится стать его женой, представ перед мэром и кюре, кюре церкви Мадлен. Он дал ей время подумать до одиннадцати часов завтрашнего вечера. Это был последний срок.

По его словам, ей придется выбирать между свадебной мессой и заупокойной!

И еще Эрик произнес одну фразу, которую Кристина не совсем поняла: «Да или нет, если нет, то всех ждет смерть, и все будут погребены!»

Но я-то сразу понял эту фразу, ибо она ужасающим образом соответствовала моей страшной мысли.

– Не можете ли вы сказать нам, где сейчас Эрик? – спросил я.

Она ответила, что он, видимо, вышел из дому.

– Не могли бы вы это проверить?

– Нет!.. Я привязана и не могу пошевелиться.

Узнав это, мы с господином де Шаньи не удержались от крика ярости. Спасение нас троих зависело от свободы передвижений девушки.

О! Освободить ее! Добраться до нее!

– Но где вы? – снова спросила Кристина. – У меня в комнате, в спальне Луи-Филиппа, о которой я говорила вам, Рауль, только две двери. Одна – через которую входит и выходит Эрик, и другая, никогда не открывавшаяся в моем присутствии, он запретил мне переступать ее порог, потому что, по его словам, это самая опасная из всех дверей – дверь пыток!..

– Кристина, мы за этой дверью!..

– Вы в комнате пыток?

– Да, но мы не видим двери.

– Ах, если бы я только могла добраться до нее!.. Я постучала бы в дверь, и вы нашли бы ее.

– На двери есть замочная скважина? – спросил я.

– Да, есть.

Я подумал: она открывается с другой стороны ключом, как все двери, а с нашей – с помощью пружины и противовеса, но отыскать их будет нелегко.

– Мадемуазель, – сказал я, – вы обязательно должны открыть эту дверь!

– Но как? – жалобным голосом отвечала несчастная.

Послышался шорох, судя по всему, она пыталась освободиться от сковавших ее пут.

– Мы сможем спастись лишь хитростью, – сказал я. – Надо заполучить ключ от этой двери.

– Я знаю, где он, – отвечала Кристина, казавшаяся обессиленной после предпринятой попытки освободиться. – Но я крепко привязана!.. Несчастный!..

Она разрыдалась.

– Где ключ? – спросил я, приказав господину де Шаньи молчать и предоставить мне вести это дело, ибо нельзя было терять ни минуты.

– В комнате рядом с органом, вместе с другим бронзовым ключиком, к которому он также запретил мне прикасаться. Оба они в кожаном мешочке, который он называет мешочек жизни и смерти… Рауль! Рауль!.. Бегите!.. Здесь все так таинственно и ужасно. Эрик совсем сходит с ума… А вы в комнате пыток!.. Бегите тем путем, которым пришли! Должна же быть причина, по которой эта комната так называется!

– Кристина! – сказал молодой человек. – Мы выйдем отсюда вместе или вместе умрем!

– От нас зависит выйти отсюда живыми и невредимыми, – прошептал я, – только надо сохранять присутствие духа. Почему он вас привязал, мадемуазель? Ведь вы все равно не можете убежать отсюда! И он это прекрасно знает!

– Я хотела убить себя! Вечером, доставив меня сюда без сознания, наполовину усыпленную хлороформом, чудовище исчезло. Эрик ходил будто бы к своему банкиру – так он мне сказал!.. Вернувшись, он увидел, что все лицо у меня в крови. Я хотела убить себя! И билась головой о стены.

– Кристина! – простонал Рауль, заливаясь слезами.

– Тогда он привязал меня… Я имею право умереть лишь завтра, в одиннадцать часов вечера!..

Этот разговор через стену был гораздо более «отрывистым» и более осторожным, чем я смог передать его на бумаге. Зачастую мы умолкали посреди фразы, потому что нам казалось, будто мы слышим скрип, шаги, какое-то странное движение. Она говорила нам: «Нет! Нет! Это не он!.. Он ушел! Действительно ушел! Я узнала шум закрывшейся двери, которая выходит на озеро».

– Мадемуазель! – заявил я. – Чудовище вас привязало, чудовище вас и развяжет… Надо только разыграть маленькую комедию ради этого!.. Не забывайте, ведь он вас любит!

– Несчастная! – услыхали мы. – Смогу ли я когда-нибудь забыть об этом!

– Вспомните об этом и улыбнитесь ему, – умолял я. – Скажите, что эти путы причиняют вам боль.

Но Кристина успела лишь вымолвить:

– Тише!.. Я слышу какой-то шум в стене со стороны озера!.. Это он!.. Уходите!.. Уходите!.. Уходите!..

– Мы не можем уйти отсюда, даже если бы захотели! – твердо сказал я, желая напугать девушку. – Мы не можем выйти! И мы – в комнате пыток!

– Тише! – снова шепнула Кристина.

Мы смолкли все трое.

За стеной раздались тяжелые, неторопливые шаги, потом они замерли и снова зашаркали по полу.

Затем послышался тяжелейший вздох и вслед за тем – испуганный крик Кристины, мы услыхали голос Эрика.

– Прошу прощения за свой вид! Хорош я, да? А виноват во всем тот! Зачем он звонил? Разве я спрашиваю у тех, кто проходит мимо, который час? Теперь он уже ни у кого не спросит, который час. Тому виной сирена…

И снова вздох, еще более глубокий и тяжелый, исторгнутый из бездонной глубины души.

– Почему ты закричала, Кристина?

– Потому что мне больно, Эрик.

– А я подумал, что напугал тебя…

– Эрик, развяжите меня, разве я не ваша пленница?

– Ты опять захочешь умереть.

– Вы дали мне срок, Эрик, до одиннадцати часов завтрашнего вечера…

Снова шаркающие шаги по полу.

– В конце концов, раз нам суждено умереть вместе и я тороплюсь не меньше, чем ты… Да, мне тоже надоела такая жизнь, понимаешь?.. Подожди, не двигайся, я освобожу тебя. Стоит тебе сказать лишь одно словно: нет! – и все сразу будет кончено для всех… Ты права, права!.. Зачем ждать до завтра? Ах, ну конечно, так будет гораздо красивее!.. У меня всегда было пристрастие к картинности, к величественным зрелищам, какое ребячество!.. В жизни нужно думать только о себе!.. И о собственной смерти, остальное не имеет значения… Ты смотришь, как я промок?.. Ах, дорогая, напрасно я выходил. Погода прескверная!.. Ну а кроме того, Кристина, у меня, кажется, начинаются галлюцинации… Знаешь, тот, кто звонил сейчас сирене – ступай посмотри на дне озера, звонит ли он, – так вот, он был похож на… Повернись, вот так, ты довольна? Теперь ты свободна. Боже мой, твои запястья, Кристина! Я сделал тебе больно, скажи?.. Это заслуживает смерти… Кстати, о смерти, придется спеть ему мессу!

Услыхав эти страшные слова, я не мог избавиться от ужасного предчувствия. Я тоже звонил однажды в дверь чудовища. Конечно, сам того не зная!.. Должно быть, я пустил в ход какой-то предупредительный электрический сигнал… И помню, как две руки взметнулись из черноты чернильных вод. Кто же этот несчастный, заблудившийся на здешних берегах?

Мысль об этом несчастном едва не помешала мне порадоваться уловке Кристины, а между тем виконт де Шаньи шепнул мне на ухо магическое слово: свободна!.. Кто же это? Кто был тем, кому посвящалась заупокойная месса, которую мы сейчас слышали? Ах, эта исступленная и прекрасная музыка! Весь Озерный дом полнился ею, содрогались все недра земли… Мы приникли к зеркальным стенам, чтобы уловить звуки другой игры, игры, которую вела Кристина Дое ради нашего спасения, но не услыхали ничего, кроме звуков заупокойной мессы. Хотя, пожалуй, то была скорее месса проклятых сил. Словно злые духи взывали из недр земли.

Я помню, что звуки Dies irae обрушились на нас, как ураган. Да, вокруг бушевала буря и сверкали молнии… Конечно, я слышал когда-то, как он пел… Он пел так, что ему вторили даже каменные глотки моих быков с человеческой головой на стенах мазандеранского дворца. Но петь, как сейчас, никогда! Никогда! Он пел, как бог-громовержец…

Но вот и голос, и орган смолкли, да так внезапно, что мы с господином де Шаньи в испуге отпрянули… И вдруг преобразившийся голос явственно проскрежетал с металлом в каждом слоге:

– Что ты сделала с моим мешком?