Рассказ Перса

Перс сам рассказывал, как до этой ночи он безуспешно пытался проникнуть в Озерное жилище по озеру; как обнаружил вход из третьего подвального этажа и как в конечном счете они с виконтом де Шаньи столкнулись с дьявольским изобретением Призрака в комнате пыток. Вот написанный им лично и оставленный нам рассказ (при обстоятельствах, которые будут уточнены позже), я не изменил в нем ни слова. И привожу его в подлинном виде, потому что не счел нужным умалчивать о персональных приключениях дароги[16] у Озерного дома до того, как он очутился там вместе с Раулем. И если поначалу вам покажется, что это крайне интересное повествование несколько удаляет нас от комнаты пыток, то знайте: мы скоро вернемся туда и к тому же успеем понять чрезвычайно важные вещи и найти объяснение весьма и весьма странному на первый взгляд поведению Перса.

«Это был первый раз, когда мне удалось попасть в Озерный дом, – пишет Перс. – Напрасно просил я любителя люков – именно так называли Эрика у нас в Персии – открыть мне таинственные двери. Он наотрез отказывался. В свое время мне платили, чтобы я выведал у него побольше секретов и трюков, но теперь я безуспешно пытался нарушить его запрет и проникнуть к нему. С тех пор как я отыскал Эрика в Опере, где он, похоже, поселился, я часто выслеживал его то в верхних коридорах, то в нижних, а то и на берегу озера, когда он, полагая, что вокруг никого нет, садился в маленькую лодку и причаливал прямо у противоположной стены. Но окружавшая его тьма всегда была чересчур плотной, и я не мог разглядеть, в каком точно месте он открывал дверь в стене.

Любопытство, а вместе с тем и страшная мысль, которая пришла мне в голову при воспоминании о некоторых словах, сказанных чудовищем, заставили меня однажды, когда я, в свою очередь, решил, что вокруг никого нет, броситься в маленькую лодку и направить ее к той части стены, где, я видел, исчез Эрик. Тут-то мне и пришлось иметь дело с сиреной, охранявшей подступы к его дому; ее чары чуть не стали для меня роковыми, и вот при каких обстоятельствах. Едва я успел отплыть от берега, как окружавшую меня тишину всколыхнуло что-то вроде мелодичного веяния, которое, как наваждение, незаметно обволакивало меня. Чье-то дыхание смешивалось с музыкой, и все вместе тихонько поднималось над водами озера, окутывая меня, но понять истоки подобного ухищрения я не мог. Мелодичные звуки следовали за мной, перемещались вместе со мной и были такими приятными и ласковыми, что не внушали страха. Напротив, желая приблизиться к источнику этой нежной, пленительной гармонии, я наклонился к воде, ибо нисколько не сомневался, что пение исходило от самих вод. Я находился на середине озера, и в лодке, кроме меня, никого не было; голос – ибо теперь явственно звучал некий голос – был рядом со мной, на воде.

Я наклонялся. Все больше и больше… Озеро было абсолютно спокойно, и при свете лунного луча, проскользнувшего в отдушину с улицы Скриба, я решительно ничего не увидел на его гладкой и черной, как чернила, поверхности. Я слегка потряс головой, чтобы избавиться от возможного шума в ушах, но вынужден был смириться с очевидностью: не бывает шума в ушах столь гармоничного, как это мелодичное веяние, следовавшее за мной и влекущее меня к себе.

Если бы я был суеверен и легко поддавался разным внушениям, то наверняка решил бы, что имею дело с какой-нибудь сиреной, которой вменяется в обязанность смущать путника, осмелившегося путешествовать по водам Озерного дома, но я, слава богу, родом из страны, где слишком любят все фантастическое, чтобы не знать разных его тонкостей досконально, я и сам в былые времена приложил немало стараний для их изучения: при помощи простейших трюков тот, кто знает свое ремесло, может заставить работать жалкое человеческое воображение.

И потому я нисколько не сомневался, что столкнулся с новым изобретением Эрика, но и на сей раз его изобретение оказалось столь совершенным, что, перегнувшись через борт маленькой лодочки, я не столько подчинялся желанию открыть обман, сколько стремился насладиться его очарованием.

И все склонялся, склонялся, едва не опрокинувшись.

Внезапно две чудовищных руки взметнулись из глубины вод и, схватив меня за шею, с неодолимой силой потащили в бездну. Я наверняка пропал бы, если бы не успел крикнуть, по голосу Эрик и узнал меня.

Ибо это был он, и вместо того, чтобы утопить меня, как, видимо, собирался сделать, он поплыл и осторожно вынес меня на берег.

– До чего же ты неосмотрителен, – сказал он, вставая передо мной, весь мокрый из-за этой дьявольской воды. – Зачем пытаться войти в мое жилище! Я тебя не приглашал. Я не хочу там видеть ни тебя, ни кого другого! Неужели ты спас мне жизнь для того лишь, чтобы сделать ее невыносимой? Как ни велика оказанная тобой услуга, Эрик в конце концов может и забыть о ней, а ты ведь знаешь, ничто не в силах удержать Эрика, даже сам Эрик.

Он говорил, а у меня уже не было иных желаний, кроме как узнать то, что я назвал трюком сирены. Он с удовольствием согласился удовлетворить мое любопытство: Эрик, хоть и настоящее чудовище – по крайней мере я считаю его именно таковым, ибо в Персии, увы, имел возможность видеть его в деле, – некоторыми чертами до сих пор все еще напоминает самоуверенного, тщеславного мальчишку и, удивив зрителей, более всего на свете любит доказать поистине чудесную изобретательность своего ума.

Он рассмеялся, протянув мне длинный стебель жесткого тростника.

– Никакой особой хитрости тут нет, – сказал он, – но это позволяет дышать и петь в воде! Этому трюку я научился у тонкинских пиратов, которые, скрываясь таким образом, часами могут оставаться на дне реки[17].

– Этот трюк чуть не погубил меня! – сурово сказал я ему. – А кое для кого, возможно, оказался роковым!

Он не отвечал, но стоял передо мной с хорошо знакомым мне по-детски угрожающим видом: не позволю, мол, «навязывать мне свою волю».

– Ты помнишь, что обещал мне, Эрик? Никаких преступлений больше! – прямо сказал я ему.

– Неужели я и в самом деле совершал преступления? – любезно спросил он.

– Несчастный!.. – воскликнул я. – Ты что, забыл о розовых часах Мазандерана?

– Да, – отвечал он, вдруг опечалившись, – мне хотелось бы забыть о них, но зато вспомни, как я веселил маленькую султаншу.

– Все это в прошлом, – заявил я, – но есть настоящее… И ты обязан дать мне отчет в настоящем, потому что, если бы я захотел, его у тебя не было бы!.. Помни, Эрик: я спас тебе жизнь!

И воспользовавшись тем оборотом, какой приняла наша беседа, я заговорил с ним об одной вещи, с недавних пор не дававшей мне покоя.

– Эрик, – обратился я к нему, – Эрик, поклянись мне…

– В чем? – отозвался он. – Ты прекрасно знаешь, что я не держу своих клятв. Клятвы созданы для обмана глупцов.

– Скажи мне. Мне-то ведь ты можешь сказать?

– Что же?

– А вот что!.. Люстра… люстра, Эрик?..

– Что люстра?

– Ты прекрасно заешь, что я имею в виду.

– Ах, вон оно что, – усмехнулся он, – люстра. Да, я могу тебе сказать!.. Люстра – это не я!.. Просто она была старая, вот и все.

Когда Эрик смеялся, то становился еще ужаснее. Он прыгнул в лодку с такой зловещей усмешкой, что я невольно содрогнулся.

– Совсем старая, любезный дарога. Старая-престарая люстра… Она упала сама по себе, сделав бум! А теперь позволь дать тебе один совет, дарога, ступай обсохни, если не хочешь подхватить насморк!.. И никогда не садись в мою лодку… А главное, не пытайся войти в мой дом. Я не всегда там бываю, дарога! Мне будет горько посвящать тебе мою заупокойную мессу!

Все это он говорил с усмешкой и, стоя в лодке, греб кормовым веслом, лавируя ловко, как обезьяна. Со своими золотыми глазами он походил на роковой утес, несущий гибель. И вскоре я уже не видел ничего, кроме его глаз, а потом он и вовсе растворился во тьме озера.

С этого дня я отказался от мысли проникнуть в его жилище по озеру! Разумеется, этот вход чересчур хорошо охранялся, особенно с тех пор, как он понял, что я его знаю. Но я не сомневался, что должен существовать и другой, ибо не раз видел, когда следил за ним, как Эрик исчезал в третьем подвальном этаже, однако мне не удалось понять, каким образом. Я не устану повторять, что с той поры, как вновь отыскал Эрика, обосновавшегося в Опере, я жил в постоянном страхе, опасаясь его ужасных фантазий не из-за себя, конечно; ожидая от него чего угодно, я боялся за других[18]. И когда случалось что-нибудь или происходило какое-то роковое событие, я не мог не думать: «Возможно, это Эрик!..», как другие вокруг меня говорили: «Это Призрак!..» Сколько раз я слышал эту фразу от людей, произносивших ее с улыбкой! Несчастные! Если бы они знали, что Призрак существует во плоти и гораздо более страшен, нежели та бесплотная тень, к которой они взывали, клянусь, им расхотелось бы смеяться!.. Если бы они только знали, на что способен Эрик, особенно при таком обширном поле деятельности, какое представляет собой Опера!.. Да, если бы они знали самую суть моей страшной мысли!..

Я уже не в силах был жить спокойно!.. И хотя Эрик торжественно заявил мне, что он сильно переменился, став добродетельнейшим из людей с тех пор, как его полюбили ради него самого – эта фраза заставила меня глубоко призадуматься, – я не мог без дрожи вспоминать о чудовище. Кошмарное, неповторимое, отталкивающее безобразие ставило его вне общества, и мне часто казалось, что в силу этого он не считал себя связанным с родом людским никакими обязательствами. То, как он рассказывал мне о своей любви, лишь усиливало мои опасения, ибо в событии, на которое он намекал с таким хорошо известным мне бахвальством, я усматривал причину новых драм, еще более ужасных, чем все остальное. Я знал, до какой наивысшей степени губительного отчаяния могло дойти страдание Эрика, и речи, которые он вел, – смутно предвещавшие ужаснейшую катастрофу, – неотступно преследовали меня в моих страшных раздумьях.

С другой стороны, я сделал открытие: между чудовищем и Кристиной Дое установилось странное духовное общение. Спрятавшись в чулане, который является продолжением гримерной юной дивы, я присутствовал на восхитительных уроках музыки, приводивших, конечно, Кристину в неописуемый восторг, и все-таки никак не думал, что голос Эрика, громоподобный или нежный, просто ангельский – по его усмотрению – мог заставить забыть о его безобразии. Я все понял, когда обнаружил, что Кристина его еще не видела! Мне выпал случай проникнуть в ее гримерную, и, вспомнив преподанные мне некогда им уроки, я без труда нашел приспособление, которое приводило в движение стену с зеркалом, и установил, каким образом с помощью полых кирпичей, кирпичей-рупоров, он добился того, что Кристина слышала его, как будто он находился рядом с ней. Точно так же я отыскал путь, ведущий к источнику и в темницу – темницу коммунаров, – и еще люк, позволявший Эрику проникать непосредственно под сцену.

Каково же было мое удивление, когда через несколько дней я своими глазами увидел и своими ушами услышал, что Эрик и Кристина Дое встречаются, мало того, я застал чудовище у маленького источника, что струится на дороге коммунаров (в самом конце, под землей): склонившись, Эрик пытался привести в чувство потерявшую сознание Кристину Дое. И рядом с ними преспокойно стояла белая лошадь, лошадь из «Пророка», пропавшая из конюшни в подвалах Оперы. Я вышел не таясь. Это было ужасно. Я видел, как искры посыпались из двух золотых глаз, и, не успев вымолвить ни слова, получил прямо в лоб оглушивший меня удар. Когда я пришел в себя, Эрик, Кристина и белая лошадь исчезли. Я нисколько не сомневался, что несчастная стала пленницей в Озерном жилище. Не колеблясь, я решил вернуться на берег, несмотря на всю опасность подобного предприятия. Спрятавшись у черного берега, я целые сутки подстерегал чудовище, так как был уверен, что Эрик непременно выйдет за покупками. Должен сказать в связи с этим, что, когда он отправлялся в Париж или осмеливался появляться на публике, на место ужасной дыры, заменявшей ему нос, он ставил нос из папье-маше, украшенный еще и усами, что вовсе не меняло коренным образом его зловещего облика, и потому, когда он проходил мимо, вслед ему обычно говорили: «Гляди-ка, вон Кощей идет», но зато делало его в какой-то мере – я повторяю, в какой-то мере – сносным на вид.

Итак, я подстерегал его на берегу озера – озера Аверн, как он несколько раз с усмешкой называл при мне свое озеро – и, утомленный долгими часами ожидания, уже говорил себе: наверняка он вышел через другую дверь, дверь третьего подвального этажа, как вдруг услышал тихий плеск в темноте и увидел два золотых глаза, сверкавших, подобно сигнальным огням, и вскоре лодка пристала. Спрыгнув на берег, Эрик подошел ко мне.

– Ты тут уже двадцать четыре часа, – сказал он мне, – ты мне мешаешь! Заявляю тебе, все это очень плохо кончится! И ты сам будешь во всем виноват, ибо по отношению к тебе я проявляю неслыханное долготерпение!.. Ты думаешь, что следишь за мной, глупый простофиля (дословно), а на самом деле это я за тобой слежу и знаю все, что тебе известно о моей здешней жизни. Вчера я пощадил тебя на моей дороге коммунаров, но чтобы я тебя там больше не видел! Честное слово, ты ведешь себя крайне опрометчиво, и я спрашиваю себя, понимаешь ли ты еще, что могут означать слова!

Он был так сильно разгневан, что в тот момент я поостерегся прерывать его. Засопев, как тюлень, он пояснил свою ужасную мысль, полностью совпадавшую с моей страшной мыслью.

– Да, следует уразуметь раз и навсегда – раз и навсегда – сказано, значит, надо понимать! Вот я и говорю тебе: из-за твоей опрометчивости – ведь ты добился того, что тебя дважды останавливала тень в фетровой шляпе, которая не знала, чем ты занимаешься в подвалах, и потому отвела тебя к директорам, те приняли тебя за взбалмошного перса, любителя феерических трюков и театральных кулис (я был там, да, я был там, в кабинете; ты прекрасно знаешь, что я – всюду), – так вот я говорю тебе: из-за твоей опрометчивости дело кончится тем, что все станут задаваться вопросом, что ты здесь ищешь, и в конце концов дознаются, что ищешь ты Эрика… и, вроде тебя, тоже начнут искать Эрика и обнаружат Озерный дом… И тогда уж ничего не поделаешь, старина! Тем хуже!.. Тогда я ни за что не отвечаю!

Он снова засопел, как тюлень.

– Ни за что!.. Если секреты Эрика перестанут быть секретами Эрика, тем хуже для многих из тех, кто принадлежит к роду людскому! Это все, что я хотел тебе сказать, и если только ты не глупый простофиля (дословно), тебе этого должно быть достаточно, конечно, при условии, что ты понимаешь значение слов!..

Он сидел на корме своей лодки и стучал каблуками по дереву маленького суденышка в ожидании моего ответа; и я сказал ему без утайки:

– Я не Эрика пришел сюда искать!..

– А кого же?

– Ты сам прекрасно знаешь: Кристину Дое!

– Имею же я право назначить ей свидание у себя дома, – возразил он. – Меня любят ради меня самого.

– Неправда, – сказал я, – ты ее похитил и держишь в плену!

– Послушай, – сказал он, – обещаешь не вмешиваться больше в мои дела, если я докажу тебе, что меня любят ради меня самого?

– Да, обещаю, – без колебаний отвечал я, ибо не сомневался, что такое чудовище не может представить подобного доказательства.

– Так вот! Это проще простого!.. Кристина Дое выйдет отсюда, когда пожелает, и вернется опять!.. Да, вернется, потому что сама этого захочет, вернется, потому что любит меня ради меня самого!..

– О, сомневаюсь, что она вернется!.. Но твой долг – отпустить ее.

– Мой долг, глупый простофиля (дословно)! Никакой это не долг, а моя воля, мое желание – отпустить ее, но она вернется, потому что любит меня!.. Говорю тебе, все это кончится браком, бракосочетанием в церкви Мадлен, простофиля (дословно). Веришь ли ты мне, наконец? Говорю тебе, моя свадебная месса уже написана, ты увидишь…

Он снова застучал каблуками по дереву лодки, отбивая такт и напевая вполголоса: «Kyrie!.. Kyrie!.. Kyrie eleison!..»[19] Ты увидишь, увидишь эту мессу!

– Послушай, – сказал я наконец, – я поверю тебе, если увижу, как Кристина Дое выходит из Озерного дома и сама по доброй воле туда возвращается!

– И не станешь больше вмешиваться в мои дела? Ладно, ты увидишь это сегодня же вечером. Приходи на костюмированный бал. Мы с Кристиной тоже там будем. А затем спрячься в чулане, и тогда увидишь, как Кристина, вернувшись в свою гримерную, пожелает вновь ступить на дорогу коммунаров.

– Решено!

Если бы я увидел это, мне в самом деле не оставалось бы ничего другого, как смириться, ибо даже прекрасная особа имеет право любить самое страшное чудовище, обладающее к тому же, вроде этого, музыкальным даром, тем более если особа эта – очень известная певица.

– А теперь уходи! Мне пора идти за покупками!..

И я ушел, по-прежнему опасаясь за Кристину Дое, но главное, подспудно меня не оставляла страшная мысль, в особенности после того, как он пробудил ее своими гневными речами по поводу моей опрометчивости.

«Чем все это кончится?» – спрашивал я себя. И хотя в душе я в общем-то фаталист, мне не удавалось избавиться от смутной тревоги, связанной с той невероятной ответственностью, которую я взял на себя однажды, сохранив жизнь чудовищу, угрожавшему сегодня многим из тех, кто принадлежит к роду людскому.

К моему величайшему изумлению, все произошло именно так, как он обещал. Кристина Дое вышла из Озерного дома и несколько раз возвращалась туда без видимого принуждения. Мне хотелось выбросить из головы эту любовную тайну, но трудно было – в особенности из-за страшной мысли – совсем не думать об Эрике. Тем не менее, соблюдая крайнюю осторожность, я не совершил ошибки и ни разу не появился больше ни на берегу озера, ни на дороге коммунаров. Однако меня неотступно преследовало видение потайной двери в третьем подвальном этаже, и я приходил туда, зная, что днем там чаще всего никого не бывает. Я подолгу оставался на месте, ничего не предпринимая, спрятавшись за декорацией «Короля Лагорского», брошенной там неизвестно почему. Мое долготерпение было вознаграждено. Однажды я увидел, как в мою сторону на коленях направляется чудовище. Я был уверен, что Эрик меня не видит. Пробравшись между декорацией и стропильной фермой, он оказался у стены и нажал в одном месте, которое я приметил издалека, на пружину, в результате чего камень сдвинулся, освободив ему проход. Он исчез в этом проходе, и камень закрылся за ним. Я владел секретом чудовища, который, придет время, откроет мне доступ в Озерное жилище.

Чтобы удостовериться в этом, я подождал по меньшей мере полчаса и в свою очередь нажал на пружину. Все произошло так, как у Эрика. Однако я поостерегся сам проникнуть в отверстие, зная, что Эрик дома. С другой стороны, мысль, что Эрик может застать меня здесь, напомнила мне вдруг об участи Жозефа Бюке, и, не желая подвергать опасности подобное открытие, которое могло оказаться полезным для многих людей, для многих из тех, кто принадлежит к роду людскому, я покинул подвалы театра, вернув предварительно камень на место, следуя системе, которая со времен Персии ничуть не изменилась.

Само собой разумеется, меня по-прежнему интересовали отношения Эрика и Кристины Дое, но не потому, что в данном случае мною руководило болезненное любопытство, а, как я уже говорил, по причине не покидавшей меня страшной мысли. «Если, – думал я, – Эрик поймет, что любим не ради него самого, можно ожидать чего угодно». И, непрестанно блуждая в Опере – соблюдая, конечно, осторожность, – я вскоре узнал печальную правду о любовных делах чудовища. Эрик овладел помыслами Кристины с помощью страха, но сердце милой девочки целиком принадлежало виконту Раулю де Шаньи. Спасаясь от чудовища на крыше Оперы, эти двое предавались невинным играм в жениха и невесту, не подозревая, что кто-то оберегает их. Я был готов на все, готов был, если потребуется, даже убить чудовище и предстать затем перед правосудием. Но Эрик так и не показался, что, однако, ничуть не успокоило меня.

Я должен поведать, на что я рассчитывал. Полагая, что чудовище, подталкиваемое ревностью, выйдет из своего жилища, я думал, что без особого риска смогу проникнуть в Озерный дом через ход в третьем подвальном этаже. Ради общих интересов мне необходимо было точно знать, чем он там располагает! Однажды, устав дожидаться удобного случая, я отодвинул камень и сразу услышал потрясающую музыку; открыв все двери дома, чудовище работало над своим «Торжествующим Дон Жуаном». Я знал, что это творение всей его жизни. Боясь пошевелиться, я предусмотрительно оставался в своей темной дыре. На мгновение Эрик перестал играть и, как безумный, принялся расхаживать по дому. Потом громко произнес вслух: «Надо со всем этим покончить раньше! И бесповоротно!» Опять-таки слова эти вряд ли могли меня успокоить, и как только вновь зазвучала музыка, я осторожно закрыл камень. Но, несмотря на камень, я все еще смутно слышал далекое, далекое пение, поднимавшееся из глубин земли, как слышал поднимавшееся из водных глубин пение сирены. И мне вспомнились слова некоторых машинистов сцены, над которыми смеялись после гибели Жозефа Бюке: «Возле тела повешенного слышались какие-то звуки, похожие на заупокойное пение».

В день похищения Кристины Дое я пришел в театр довольно поздно вечером, опасаясь плохих новостей. Я провел жуткий день, ибо, прочитав в утренней газете известие о предстоящем браке Кристины с виконтом де Шаньи, не переставал спрашивать себя, не лучше ли мне, в конце-то концов, разоблачить чудовище. Однако, одумавшись, пришел к убеждению, что такой шаг с моей стороны, возможно, лишь ускорит вероятную катастрофу.

Когда мой экипаж остановился возле Оперы, я с удивлением взглянул на этот монумент, словно поражаясь, что он еще не рухнул.

Но, будучи, как всякий истинно восточный человек, немного фаталистом, входя в театр, я был готов ко всему!

Похищение Кристины Дое во время сцены в тюрьме, удивившее, естественно, многих, не застало меня врасплох. Украл ее, безусловно, Эрик, ведь он действительно был королем иллюзионистов. И я подумал, что на этот раз Кристине конец, а может, и всем остальным тоже.

Так что в какой-то момент я хотел даже посоветовать не спешившим покидать театр людям поторопиться. И снова это разоблачительное намерение было остановлено уверенностью в том, что меня примут за сумасшедшего. Наконец, я прекрасно понимал, что, закричи я, например: «Пожар! Горим!», чтобы поскорее выдворить всех этих людей, я мог бы стать причиной бедствия – давки во время всеобщего бегства, дикой толкотни, что было бы еще хуже самой катастрофы.

Тем не менее я принял решение действовать самостоятельно и незамедлительно. Да и момент мне в общем-то казался подходящим. Много шансов было за то, что Эрик не думает теперь ни о чем другом, кроме своей пленницы. Необходимо было воспользоваться этим, попытавшись проникнуть в его жилище через третий подвальный этаж, и я решил привлечь к этому делу бедного, отчаявшегося виконта, который сразу же согласился, проявив ко мне глубоко тронувшее меня доверие; я послал своего слугу за пистолетами. Дарий пришел со шкатулкой в гримерную Кристины. Один пистолет я дал виконту, посоветовав ему, подобно мне, быть готовым выстрелить, ибо Эрик вполне мог поджидать нас за стеной. Мы должны были пройти дорогой коммунаров, а дальше – через люк.

Увидев пистолеты, милый виконт спросил, не на дуэли ли нам предстоит драться? Конечно! И на какой дуэли! – сказал я. Но у меня не было, разумеется, времени ничего ему объяснять. Виконт отважен, но все-таки мало что знает о своем противнике. Оно и к лучшему! Что такое поединок с самым страшным дуэлянтом по сравнению с битвой, где противник – гениальнейший иллюзионист? Я сам с трудом привыкал к мысли, что мне придется вступить в схватку с человеком, которого, по сути, можно видеть, лишь когда он этого захочет, зато он видит все, что от вас скрывает мрак!.. С человеком, странная наука которого, всевозможные ухищрения, изобретательность и ловкость помогают ему пользоваться всеми естественными средствами, собранными воедино, чтобы создать для ваших ушей и глаз иллюзию, способную погубить вас!.. И это в подвалах Оперы, то есть в стране фантасмагорий! Можно ли представить себе такое без дрожи? Можно ли вообразить, что ожидает глаза и уши какого-нибудь обитателя Оперы, если в Опере поместят – во всех ее пяти подвальных этажах и двадцати пяти верхних этажах – своего рода Робера-Удена, свирепого «шутника», который то насмехается, то ненавидит, то опустошает карманы, а то и убивает!.. Подумайте только: «Сражаться с любителем люков!» Боже мой! Сколько он их понаделал у нас во всех наших дворцах, этих удивительных вращающихся люков, самых лучших из люков! Сражаться с любителем люков в стране люков!..

Если у меня теплилась надежда, что он не покинул в своем Озерном жилище снова потерявшую сознание Кристину Дое, то не оставлял и ужас перед тем, что где-то тут, рядом с нами, он уже готовит шнурок Пенджаба.

Никто лучше его не может набросить шнурок Пенджаба, он – король иллюзионистов и принц душителей. Когда Эрик кончил смешить маленькую султаншу в пору розовых часов Мазандерана, та попросила его самого развлечься, заставив содрогаться ее. И он не нашел ничего лучше, чем игру со шнурком Пенджаба. Во время своего пребывания в Индии Эрик приобрел там навык невероятно ловкого удушения. Он закрывался во дворе, куда приводили воина – чаще всего осужденного на смерть, – вооруженного длинным копьем и широким мечом. У Эрика же не было ничего, кроме шнурка, и всегда в тот момент, когда воин собирался нанести Эрику сокрушительный удар, слышался свист шнурка. Ловким движением Эрик затягивал тонкое лассо на шее своего противника и тащил его пред очи маленькой султанши и ее служанок, глядевших из окна и аплодировавших ему. Маленькая султанша и сама научилась набрасывать шнурок Пенджаба и убила таким образом нескольких служанок и даже кое-кого из подруг, явившихся с визитом. Однако я предпочитаю оставить ужасную тему розовых часов Мазандерана. Если я заговорил об этом, то потому лишь, что, спустившись с виконтом де Шаньи в подвалы Оперы, должен был предостеречь моего спутника от подстерегавшей нас угрозы удушения. Разумеется, как только мы оказались в подвалах, мои пистолеты ничем уже не могли нам помочь, ибо я нисколько не сомневался, что, если Эрик не воспротивился сразу нашему появлению на дороге коммунаров, он и не покажется больше. Зато в любую минуту он мог задушить нас. У меня не было времени объяснить все это виконту, но если бы даже и было, не знаю, стоило ли употреблять его на то, чтобы рассказывать, что где-то здесь, во тьме, в любой момент может просвистеть шнурок Пенджаба. Вряд ли надо было еще более усложнять положение, и я ограничился тем, что посоветовал господину де Шаньи все время держать руку на высоте глаз, в позиции стрелка из пистолета, ожидающего команды «огонь». В таком положении даже у самого ловкого душителя нет возможности применить с пользой шнурок Пенджаба. Вместе с шеей он захватывает руку, и тогда этот шнурок, от которого легко можно освободиться, становится безобидным.

Избежав встречи с полицейским комиссаром и закрывальщиками дверей, а потом с пожарными, впервые встретив крысолова и пройдя незамеченными мимо человека в фетровой шляпе, мы с виконтом беспрепятственно добрались до третьего подвального этажа, очутившись между стропильной фермой и декорацией «Короля Лагорского». Я отодвинул камень, и мы спрыгнули в жилище, которое построил себе Эрик в двойной оболочке стен фундамента Оперы (причем преспокойно, так как Эрик был одним из первых подрядчиков по строительным работам у Шарля Гарнье, архитектора Оперы, и втайне продолжал работать один после того, как официально работы были приостановлены во время войны, осады Парижа и коммуны).

Я достаточно хорошо знал моего Эрика и потому не лелеял безумной надежды обнаружить все трюки, которые он успел придумать за это время, и, конечно, не чувствовал себя уверенным, когда прыгал в его дом. Мне было известно, что он сделал с одним из дворцов Мазандерана. Самое добропорядочное сооружение в мире он в скором времени превратил в дьявольский дом, где нельзя стало произнести ни слова, чтобы оно не было подслушано или подхвачено эхом. Сколько семейных драм, сколько кровавых трагедий оставляло за собой чудовище со своими люками! Не говоря уже о том, что во дворцах, напичканных его трюками, никогда нельзя было знать, где находишься. Он делал поразительные изобретения. И самым любопытным, самым ужасным и опасным из них была комната пыток. За исключением совершенно особых случаев, когда маленькая султанша ради забавы заставляла страдать солидного человека, туда пускали только осужденных на смерть. На мой взгляд, это была самая жестокая фантазия розовых часов Мазандерана. Поэтому когда посетитель, попавший в комнату пыток, «изнемогал», ему всегда предоставлялась возможность покончить с этим при помощи шнурка Пенджаба, который предусмотрительно оставляли в его распоряжении у подножия железного дерева!

Каково же было мое смятение, когда, едва проникнув в жилище чудовища, я обнаружил, что комната, куда мы спрыгнули – господин виконт де Шаньи и я, – была точным воссозданием комнаты пыток розовых часов Мазандерана.

У наших ног я нашел шнурок Пенджаба, которого так опасался весь вечер. Я был убежден, что эта нить уже сослужила службу для Жозефа Бюке. Должно быть, как и я, старший машинист сцены застал однажды вечером Эрика в тот момент, когда тот отодвигал камень в третьем подвальном этаже. Заинтересовавшись, он в свою очередь решил воспользоваться проходом до того, как камень закрылся, и попал в комнату пыток, а выбрался уже повешенным.

Я прекрасно представлял себе, как Эрик тащил тело, от которого хотел избавиться, к декорации «Короля Лагорского», подвесив его там в назидание или же для того, чтобы усилить суеверный ужас, который должен был помочь ему охранять подступы к логову.

Но, поразмыслив, Эрик, видно, вернулся, чтобы забрать шнурок Пенджаба; сделанный довольно необычно из кошачьих кишок, он мог бы возбудить любопытство судебного следователя. Тем и объяснялось исчезновение веревки повешенного.

И вот теперь я обнаружил этот шнурок у наших ног, в комнате пыток!.. Я человек не малодушный, и все-таки холодный пот залил мне лицо.

Фонарик, красным кружком которого я водил по стенам слишком хорошо известной мне комнаты, дрожал в моей руке.

Заметив это, господин де Шаньи спросил:

– В чем дело, сударь?

Я подал ему отчаянный знак молчать, ибо тешил себя последней надеждой, что мы находимся в комнате пыток, а чудовище об этом еще не знает!

Но даже такая надежда, оправдайся она, не могла быть спасительной, ибо я прекрасно понимал, что на комнату пыток возложена задача охранять Озерное жилище со стороны третьего подвального этажа и, возможно, даже автоматически.

Да, пытки, видимо, должны начаться автоматически.

Кто знает, какие наши движения могут их вызвать?

Я посоветовал моему спутнику хранить полную неподвижность.

Убийственная тишина нависла над нами.

А мой красный фонарик продолжал исследовать комнату пыток, и я узнавал ее, я узнавал ее…