Так они выбрались на крышу. Кристина порхала там легко и непринужденно, точно ласточка. Взгляду их, скользившему между тремя куполами и треугольным фронтоном, открывалось обширное пространство. Кристина дышала полной грудью, очутившись над Парижем, раскинувшимся далеко внизу. Доверчиво взглянув на Рауля, она позвала его поближе к себе, и так, бок о бок, они шагали по цинковым улицам и чугунным авеню; их сдвоенные фигуры отражались в больших резервуарах с неподвижно застывшей водой, куда в теплое время года ныряют ребятишки балета – около двадцати маленьких мальчиков учатся здесь плавать.

Неотступно следовавшая за ними тень распласталась на крыше, повторяя их движения, удлиняясь от взмаха черных крыльев на перекрестках железных улочек, поворачивая вокруг водоемов, молча обходя купола; а несчастные дети даже не подозревали о ее присутствии, когда присели, наконец доверившись высокому покровительству Аполлона, вздымавшего бронзовой дланью свою чудодейственную лиру в самом сердце пламенеющего неба.

Багряный весенний вечер окутывал их. Над молодыми людьми медленно проплывали облака, расправляя только что полученный от закатного солнца легкий наряд из золота и пурпура.

И Кристина сказала Раулю:

– Скоро мы умчимся быстрее и дальше облаков, на край света, а потом вы оставите меня, Рауль. Но если, когда наступит момент увезти меня, я откажусь следовать за вами, тогда, Рауль, вы просто унесете меня!

С какой силой, направленной, казалось, против нее самой, произнесла она эти слова, в тревоге прижимаясь к нему! Молодой человек был поражен.

– Значит, вы боитесь, что передумаете, Кристина?

– Не знаю, – молвила она, странно покачав головой. – Это сущий дьявол! – Она вздрогнула, со стоном спрятавшись в его объятиях. – Теперь мне страшно возвращаться к нему и жить под землей!

– Что же заставляет вас возвращаться туда, Кристина?

– Если я не вернусь к нему, могут произойти непоправимые несчастья!.. Но я больше не могу!.. Я знаю, что следует пожалеть людей, живущих «под землей…». Но он до того ужасен! А между тем время не ждет; у меня остался всего один день, и если я не приду, он сам явится за мной со своим голосом. Он повлечет меня за собой, под землю, и встанет передо мной на колени со своей головой мертвеца! И будет говорить, что любит меня! Будет плакать! Ах, эти слезы, Рауль! Слезы в двух черных отверстиях черепа. Я не могу больше видеть эти слезы! – Она заломила руки от отчаяния, а тем временем Рауль, охваченный этим заразительным отчаянием, говорил, прижимая ее к сердцу:

– Нет! Нет! Вы больше не услышите его слов о том, что он любит вас! Вы больше не увидите его слез! Бежим!.. Бежим сейчас же, Кристина! – И он уже хотел увлечь ее за собой.

Но она остановила его.

– Нет, – сказала она, горестно качая головой, – не теперь!.. Это было бы слишком жестоко!.. Пускай послушает, как я пою, завтра вечером в последний раз, а потом мы уедем. В полночь приходите за мной в гримерную, ровно в полночь. В это время он будет ждать меня в столовой у озера, мы будем свободны, и вы увезете меня, даже если я откажусь!.. Поклянитесь мне в этом, Рауль, я чувствую, если на этот раз я пойду туда, то, возможно, никогда уже не вернусь… – И добавила: – Вы не можете понять!.. – Она тяжело вздохнула, и ей почудилось, что сзади ей вторил другой вздох. – Вы не слышали? – У нее стучали зубы.

– Нет, – заверил ее Рауль, – я ничего не слышал…

– Как это ужасно, – призналась она, – все время дрожать!.. Хотя здесь нам ничто не угрожает; мы у себя, у меня, в небесах, на открытом воздухе, средь бела дня. Солнце посылает свои лучи, а ночные птицы не любят глядеть на солнце! Я никогда не видела его при свете дня. Должно быть, это ужасно!.. – прошептала она, обращая на Рауля растерянный взгляд. – Ах, когда я увидела его в первый раз!.. Я думала, он умрет!

– Почему? – спросил Рауль, действительно испугавшись того оборота, какой принимало это необычайно странное откровение. – Почему вы подумали, что он умрет?

– ПОТОМУ ЧТО Я УВИДЕЛА ЕГО!!!

На этот раз Рауль с Кристиной обернулись одновременно.

– Здесь кто-то есть, кому больно! – сказал Рауль. – Может быть, раненый… Вы слышали?

– Ничего не могу вам сказать, – призналась Кристина, – даже когда его нет, в ушах у меня звучат его вздохи… Но если вы слышали…

Они встали, оглянулись по сторонам…

Нет, кроме них, на огромной свинцовой крыше действительно никого не было.

Они снова сели.

– Как вы его увидели в первый раз? – спросил Рауль.

– Три месяца я его слышала, но не видела. В первый раз, когда я его услышала, я, как и вы, подумала, что этот чудесный голос, который запел вдруг рядом со мной, доносится из ближайшей гримерной. Я вышла и стала всюду искать; но, как вам известно, Рауль, моя гримерная расположена в стороне, найти голос за ее пределами мне так и не удалось, он неизменно звучал лишь в моей гримерной. И не только пел, а говорил со мной, отвечал на мои вопросы, словом, это был настоящий мужской голос с той только разницей, что он был прекрасен, подобно голосу ангела. Как объяснить столь невероятное явление? Я никогда не переставала думать об Ангеле музыки, которого мой бедный папа обещал прислать ко мне после своей смерти. Я осмеливаюсь говорить вам о своем ребячестве, Рауль, потому что вы знали моего отца, и он вас любил, и вы, когда были совсем маленьким, верили вместе со мной в Ангела музыки, и я уверена, что вы не улыбнетесь, не станете смеяться надо мной. Я сохранила, мой друг, доверчивую и нежную душу маленькой Лотты и, уж конечно, не могла утратить ее в обществе матушки Валериус. Я взяла эту маленькую чистую душу своими наивными руками и доверчиво протянула ее, подарила мужскому голосу, веруя в то, что отдаю ее ангелу. Виновата в этом, конечно, отчасти и моя приемная мать, от которой я не утаила непонятное явление. Она первая мне сказала: «Должно быть, это ангел; во всяком случае, ты можешь спросить его об этом». Что я и сделала, и мужской голос ответил мне, что, действительно, он и есть голос ангела, которого я так ждала и которого отец, умирая, обещал прислать мне. С этого момента между голосом и мной установились близкие отношения, я ему полностью доверяла. Он сказал, что спустился на землю, чтобы дать мне испробовать высшую радость вечного искусства, и просил разрешения ежедневно давать мне уроки музыки. Я с жаром согласилась и не пропустила ни одного свидания, которые он с самого начала назначал мне в гримерной, когда в этой части здания Оперы никого не было. Нет слов, чтобы описать, какие это были уроки! Вы сами слышали голос и все равно не можете себе представить, что это такое.

– Конечно, нет! Я не могу себе этого представить, – подтвердил молодой человек. – А кто же вам аккомпанировал?

– Неведомая мне музыка звучала за стеной и была поразительной точности. Знаете, мой друг, можно было подумать, что Голос доподлинно знал, на каком месте со смертью отца остановилась моя работа и каким простым методом он пользовался; вспомнив таким образом – а вернее, это вспомнил мой голос – все прошлые уроки и воспользовавшись нынешними, я сделала поразительные успехи, на которые при других обстоятельствах потребовались бы годы! Подумайте, мой друг, и о том, что я достаточно хрупкого сложения и поначалу мой голос был не слишком развит, в особенности, естественно, низы; высокие тона были довольно жесткими, а средний регистр – приглушенный. С этими-то недостатками и боролся мой отец, преодолев их на какое-то время, а Голос окончательно их победил. И постепенно громкость звука увеличивалась в таких объемах, на которые прежняя моя слабость не позволяла даже надеяться: я научилась управлять своим дыханием и брать широкий диапазон нот. А главное, Голос открыл мне секрет – как развивать грудные звуки у сопрано. Наконец он осветил все это священным огнем вдохновения, пробудил во мне дивный, всепоглощающий пламень жизни. Голос обладал способностью своим звучанием поднимать меня до себя. Настраивать в унисон своему чудному, вдохновенному порыву. Душа Голоса коснулась моих уст, дав мне возможность познать гармонию!

Через несколько недель я не узнавала себя, когда пела!.. И даже испугалась, опасаясь, нет ли тут какого колдовства, но госпожа Валериус успокоила меня. Она знала, что я слишком простодушна, такие дьяволу не нужны.

Мои успехи, по приказанию самого Голоса, оставались тайной, которую знали лишь Голос, госпожа Валериус и я. Странная вещь, но за пределами гримерной я пела своим обычным голосом, и никто ничего не замечал. Я делала все, что желал Голос. «Надо подождать, – говорил он мне. – Вот увидите! Мы еще удивим Париж!» И я ждала. Я жила как в восторженном сне, где командовал Голос. Тем временем, Рауль, как-то вечером я заметила в зале вас. Моя радость была так велика, что я и не подумала скрывать ее, вернувшись к себе в гримерную. На наше несчастье, Голос был уже там и по моему виду прекрасно понял, что есть какие-то новшества. Он спросил, что со мной, и я, не увидев в том ничего предосудительного, поведала ему нашу милую историю, не скрыв, какое место вы занимаете в моем сердце. И тут Голос умолк: я звала его, но он не отвечал; я умоляла, и все напрасно. Я до смерти испугалась, что он исчезнет навсегда! На все воля Божья, мой друг!.. В тот вечер я вернулась домой в полном отчаянии. Я бросилась на шею матушке Валериус со словами: «Знаешь, Голос пропал! И может быть, никогда больше не вернется!» Она испугалась не меньше меня и потребовала объяснений. Я все ей рассказала. «Ну и ну! – заметила она. – Голос-то, видно, ревнив!» И это, мой друг, заставило меня задуматься над моими чувствами к вам: я поняла, что люблю вас.

Тут Кристина умолкла на мгновение. Она склонила голову на грудь Раулю, и они какое-то время безмолвствовали в объятиях друг друга. Их охватило такое волнение, что они не увидели, вернее, не почувствовали, как в двух шагах от них по крыше поползла тень двух огромных черных крыльев, она оказалась так близко от них, так близко, что могла бы, сомкнув крылья, задушить их…

– На другой день, – продолжала Кристина с глубоким вздохом, – я вернулась к себе в гримерную в полной задумчивости. Голос ждал меня. О, друг мой! Он говорил с великой печалью. И решительно заявил, что, если мне суждено отдать свое сердце кому-то на земле, ему, Голосу, не остается ничего другого, как вернуться назад на небо. И все это он говорил с выражением такой человеческой боли, что уже с того дня мне следовало поостеречься и начать понимать, что я стала жертвой обмана. Но я все еще безраздельно верила в появление Голоса, с которым так тесно переплетались помыслы моего отца. Больше всего я боялась не услышать его больше; с другой стороны, я подумала над чувством, которое влекло меня к вам, и решила, что тут нечего опасаться; я даже не знала, помните ли вы меня. Да и как бы там ни было, ваше положение в свете не позволяло и мысли допустить о честном союзе; я поклялась Голосу, что вы для меня всего лишь брат и никогда ничем другим не станете, что сердце мое свободно от всякой земной любви. Вот почему, мой друг, я отводила взгляд, когда вы пытались привлечь мое внимание на сцене или в коридорах, вот почему не узнавала вас, вот почему не замечала!.. В это время мои уроки с Голосом были наполнены чудесным, божественным восторгом. Никогда еще красота звуков не владела мною с такой силой, и однажды Голос сказал мне: «Пришла пора, Кристина Дое, теперь ты можешь подарить людям немного небесной музыки!»

Почему в тот вечер, когда состоялся праздничный гала-концерт, Карлотта не пришла в театр? Почему меня просили заменить ее? Понятия не имею, но я пела, пела с неведомым мне прежде упоением, испытывая небывалую легкость, словно у меня выросли крылья; мне даже почудилось на мгновение, что моя воспламенившаяся душа покинула тело!

– О, Кристина! – молвил Рауль, глаза которого наполнились слезами при воспоминании о тех минутах. – Сердце мое содрогалось при звуках вашего голоса. Я видел, как по вашим бледным щекам текли слезы, и плакал вместе с вами. Как вы могли петь, плакать и петь?

– Силы оставили меня, – сказала Кристина, – я закрыла глаза… Когда же я их открыла, вы были рядом со мной. Но и Голос тоже был там, Рауль!.. Я испугалась за вас и опять не захотела вас узнать, стала смеяться, когда вы напомнили мне, как подобрали в море мой шарф!

Увы, Голос нельзя обмануть!.. Он-то вас узнал! И возревновал!.. Два дня Голос устраивал мне чудовищные сцены… «Вы любите его! – говорил он мне. – Если бы вы не любили его, то не избегали бы! Если бы это был старый друг, вы пожимали бы ему руку, как всем остальным. Если бы вы не любили его, то не боялись бы остаться в своей гримерной со мной и с ним!.. Если бы вы не любили его, то не прогнали бы!..»

«Хватит! – сказала я рассерженному Голосу. – Завтра я должна ехать в Перро на могилу отца и попрошу господина Рауля де Шаньи сопровождать меня». – «Как вам будет угодно, – отвечал он, – но знайте, что я тоже буду в Перро, ибо я всюду, где вы, Кристина, и если вы по-прежнему достойны меня, если вы мне не солгали, ровно в полночь я сыграю для вас на могиле вашего отца «Воскрешение Лазаря», сыграю на скрипке покойного».

Так, мой друг, я была вынуждена написать вам письмо, которое и привело вас в Перро. Как я могла ошибаться до такой степени? Как при виде столь личной заинтересованности Голоса я не заподозрила никакого обмана? Увы! Я уже не принадлежала себе, я стала его вещью!.. А с теми возможностями, какими располагал Голос, нетрудно было обмануть такого простодушного ребенка, как я!

– Но в конце-то концов, – воскликнул Рауль в этом месте рассказа Кристины, когда она со слезами на глазах стала сетовать на поразительную доверчивость «безрассудного» сердца, – но в конце-то концов вы же вскоре узнали истину!.. Почему же вы тотчас не избавились от этого гнусного кошмара?

– «Узнать истину»!.. Рауль!.. «Избавиться от этого кошмара»!.. Несчастный, да я окунулась в этот кошмар лишь в тот день, когда узнала истину!.. Молчите! Молчите! Я ничего вам не сказала. Но теперь, когда нам предстоит спуститься с небес на землю, пожалейте меня, Рауль!.. Пожалейте меня! Тем вечером… Это был роковой вечер… Тот самый, когда произошло столько несчастий… Когда Карлотта решила, что превратилась на сцене в безобразную жабу, и стала издавать странные звуки, словно всю жизнь провела на берегу прудов… Когда люстра со страшным грохотом рухнула на пол и зал погрузился во тьму… В тот вечер были погибшие и раненые, и весь театр содрогался от горестных криков.

В разгар катастрофы все мои помыслы, Рауль, были обращены к вам и Голосу, ибо в то время мое сердце принадлежало поровну вам обоим. Относительно вас я тут же успокоилась, потому что увидела вас в ложе вашего брата и поняла, что вы вне опасности. Что же касается Голоса, то он сообщил мне, что собирается присутствовать на спектакле, и я испугалась за него, действительно испугалась, как будто он был обычным живым человеком, способным умереть. «Боже мой, – думала я, – быть может, люстра раздавила Голос». В ту минуту я была на сцене и, совсем обезумев, собралась бежать в зал искать Голос среди убитых и раненых, как вдруг меня осенила мысль, что если с ним не случилось ничего плохого, он, должно быть, уже в моей гримерной, куда поспешил, чтобы успокоить меня. Я мигом прибежала в гримерную. Голоса там не оказалось. Закрывшись в гримерной, я со слезами умоляла его, если он еще жив, дать мне знать о себе. Голос не отвечал, зато внезапно я услыхала чудесное нескончаемое стенание, которое хорошо знала. То была жалоба Лазаря, когда в ответ на призыв Иисуса он начинает поднимать веки и вновь видит дневной свет. Это был плач скрипки моего отца. Я узнала удар смычка Дое, тот самый, Рауль, от которого в былые времена мы замирали на тропинках Перро, тот самый, что «заворожил» ночь на кладбище. А потом на невидимом инструменте торжествующе прозвучал ликующий зов Жизни, и вот наконец я услышала Голос, он пел величавую фразу: «Я есмь воскресение и жизнь: верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек. Иди!» Не могу вам передать того впечатления, какое произвела на меня эта музыка, воспевавшая вечную жизнь в тот момент, когда рядом с нами умирали несчастные, раздавленные люстрой… Мне почудилось, что и мне Голос повелевал идти, встать и идти к нему. Он удалялся, я следовала за ним. «Иди и веруй в меня!» Я верила в него и шла, шла, и странная вещь, гримерная передо мной, казалось, вытягивалась, вытягивалась… Разумеется, тут, очевидно, сыграл роль эффект зеркал… передо мной было зеркало. И вдруг, сама не зная как, я очутилась за пределами гримерной.

Рауль внезапно прервал рассказ девушки:

– Не зная как? Этого не может быть! Кристина, Кристина! Надо попытаться очнуться от сна!

– Ах, мой бедный друг, я вовсе не спала! Только очутилась за пределами гримерной, сама не зная как! Однажды вы видели, как я исчезла из гримерной, быть может, вы могли бы объяснить мне это, мой друг, но я, я не в силах!.. Одно могу сказать: находясь перед зеркалом, я вдруг перестала видеть его перед собой и стала искать сзади… Но не было больше ни зеркала, ни гримерной. Я очутилась в темном коридоре, испугалась и стала кричать!..

Вокруг меня все было черно, только вдалеке слабый красный отблеск освещал угол стены, какой-то перекресток. Я закричала. Но все вокруг безмолвствовало, и пение и скрипки смолкли. И вот внезапно в темноте чья-то рука опустилась на мою или, вернее, что-то костлявое и холодное ухватило меня за руку и не отпускало. Я опять закричала. Меня схватили за талию и приподняли… Я в ужасе отбивалась; пальцы мои скользили вдоль влажных камней, где не за что было зацепиться. Потом я уже не шевелилась, думала, что умру от страха. Меня понесли в сторону слабого красного света, и когда мы дошли туда, я увидела, что нахожусь в руках человека в широком черном плаще, на нем была маска, скрывавшая все лицо целиком… Я сделала последнее усилие: тело мое напряглось, рот снова открылся, чтобы в крике выразить охвативший меня ужас, но чужая рука закрыла его, эту руку я почувствовала на своих губах, на своей плоти – от нее веяло смертью! Я лишилась чувств.

Сколько времени я оставалась без сознания? Трудно сказать. Когда я снова открыла глаза, мы – черный человек и я – по-прежнему находились во мраке. Поставленный на землю потайной фонарь освещал струи источника. Вода, бьющая из стены, почти сразу же уходила под землю, на которой я лежала; голова моя покоилась на колене мужчины в плаще и черной маске, мой молчаливый спутник заботливо смачивал мне виски с предупредительностью и вниманием, показавшимися мне еще более невыносимыми, чем недавнее внезапное похищение. Руки его, необычайно легкие, тем не менее пахли смертью. Я отталкивала их, но у меня не было сил. «Кто вы? Где Голос?» – спросила я, едва дыша. Только вздох был мне ответом. Вдруг на лице я почувствовала чье-то горячее дыхание и в темноте рядом с черной фигурой человека смутно различила нечто белое. Черная фигура приподняла меня и посадила на это белое. И тотчас слух мой поразило радостное ржание, я прошептала: «Цезарь!» Животное вздрогнуло. Друг мой, я полулежала в седле и узнала белую лошадь из «Пророка», которой так часто давала лакомства. Как-то вечером по театру разнесся слух, что это животное исчезло, что его украл Призрак Оперы. Лично я верила в Голос и никогда не верила в Призрака и теперь спрашивала себя с дрожью, уж не стала ли я пленницей Призрака! Всем сердцем я призывала на помощь Голос и представить себе не могла, что Голос и Призрак – одно и то же! Вы слышали о Призраке Оперы, Рауль?

– Да, – отвечал молодой человек. – Но скажите, Кристина, что произошло, когда вы очутились на белой лошади из «Пророка»?

– Я не шелохнулась и позволила увезти себя. Мало-помалу странное оцепенение пришло на смену тревоге и ужасу, в который повергла меня эта кошмарная история. Черная фигура поддерживала меня, и я даже не пыталась вырваться. Необычайное спокойствие овладело мною, и я подумала, что нахожусь, очевидно, под благотворным воздействием какого-то снадобья. Я была в полном сознании. Глаза мои привыкли к темноте, которую к тому же кое-где прорезали мимолетные блики… Я полагала, что мы находимся в узкой галерее, опоясывающей здание Оперы, подземная часть которого достигает огромных размеров. Только один раз, мой друг, один-единственный раз я спускалась в эти удивительные подвалы и остановилась на третьем подвальном этаже, не решившись углубляться дальше в землю, хотя под ногами у меня находились еще два этажа, где можно было бы разместить целый город. Но лица, которые я там увидела, обратили меня в бегство. Черные-пречерные дьяволы орудовали у котлов лопатами и вилами, раздувая угли, разжигая огонь, они угрожали, стоило лишь подойти к ним поближе, внезапно распахивая навстречу красную пасть печей!.. Так вот, пока Цезарь преспокойно нес меня на спине средь этой кошмарной ночи, где-то далеко, очень далеко я вдруг заметила совсем маленьких, просто крохотных, как в перевернутом бинокле, черных дьяволов перед раскаленными углями отопительных печей. Они то появлялись, то исчезали… И снова появлялись по мере нашего странного продвижения, потом наконец вовсе исчезли. Человек в плаще по-прежнему поддерживал меня, а Цезарь уверенно шагал без всякого провожатого… Не могу вам сказать даже приблизительно, сколько времени длилось это путешествие во тьме; мне только представлялось, что мы кружили, кружили, спускаясь по какой-то неумолимой спирали в самое сердце подземелья, но, может быть, у меня просто кружилась голова? Хотя я этого не думаю. Нет! Голова у меня была необычайно ясная. В какой-то момент Цезарь насторожился, принюхиваясь, и слегка ускорил шаг. Я ощутила влагу в воздухе, и Цезарь замер на месте. Мрак разрядился. Нас окружал голубоватый свет. Я взглянула, проверяя, где мы находимся. Мы оказались на берегу озера, свинцовые воды которого терялись вдали, в черноте… Но вокруг нас сиял голубой свет, и я увидела маленькую лодку, привязанную к железному кольцу на причале.

Разумеется, я знала, что все это существует, и в озере с этой лодкой под землей не было ничего сверхъестественного. Но вспомните о необычайных обстоятельствах, при которых я очутилась на том берегу. Думаю, души умерших и те, добравшись до Стикса, не испытывали большего беспокойства. Да и безмолвная фигура человека, который перенес меня в лодку, была не менее мрачной, чем Харон. Возможно, кончилось действие снадобья или же окружающая свежесть полностью привела меня в чувство, только я очнулась от оцепенения и зашевелилась, снова проявляя признаки тревоги. Мой зловещий спутник, должно быть, заметил это и торопливо отпустил Цезаря, тот растворился во тьме галереи, и я слышала, как четыре подковы звонко застучали по ступеням какой-то лестницы, затем человек устремился в лодку и, освободив ее от железных оков, схватил весла, он греб с проворством и силой. Глаза его неотрывно глядели на меня из-под маски, я чувствовала на себе их тяжелый, неподвижный взгляд.

Мы бесшумно скользили по воде в голубоватом свете, о котором я уже говорила, потом снова очутились в полной темноте и причалили. Лодка ударилась обо что-то твердое. И меня снова понесли на руках. Я вновь обрела силы кричать. И громко закричала. Потом вдруг смолкла, оглушенная светом. Да, меня опустили посреди ослепительно-яркого света. Я резко вскочила. Силы вернулись ко мне.

В центре гостиной, которая, казалось, была украшена и меблирована только цветами, великолепными и в то же время нелепыми цветами, нелепыми из-за шелковых лент, прикреплявших их к корзинам, такие продают в лавках на бульварах – слишком уж цивилизованные цветы, похожие на те, что я обычно нахожу у себя в гримерной после премьеры, так вот в центре этого чересчур парижского благоухания я увидела черную фигуру человека в маске. Скрестив руки, он заговорил: «Успокойтесь, Кристина, вам ничто не угрожает». Это был Голос!

Охватившая меня ярость не уступала моему изумлению. Я бросилась к маске и хотела сорвать ее, чтобы увидеть лицо Голоса. Но человек произнес: «Вам ничто не угрожает до тех пор, пока вы не тронете маску!» И осторожно сжав мне запястья, человек заставил меня сесть. Затем, не вымолив больше ни слова, опустился передо мной на колени.

Такое смирение придало мне немного храбрости; свет, четко обрисовав все вокруг, вернул меня к действительности. При всей своей необычности история эта обретала теперь конкретные черты, окружавшие меня предметы можно было не только видеть, но и потрогать. Обивка на стенах, мебель, светильники, вазы – все, вплоть до цветов, о которых по их корзинкам я почти с полной уверенностью могла определить, откуда они взялись и сколько стоят, неизбежно ограничивали мое воображение рамками гостиной, такой же банальной, как многие другие, хотя у тех, по крайней мере, было одно оправдание: они не располагались в подвалах Оперы. Я, несомненно, имела дело с неким страшным оригиналом, который загадочным образом поселился, подобно всем остальным, в подземелье, по необходимости и при молчаливом содействии администрации нашел окончательное убежище под кровлей этой современной Вавилонской башни, где плелись интриги, где пели на всех языках и любили на разных наречиях.

И значит, не кто иной, как Голос, да-да, Голос, который я узнала под маской, – его-то она не могла скрыть от меня, стоял передо мной на коленях, то есть другими словами – обыкновенный мужчина.

Я уже даже не думала об ужасной ситуации, в которую попала, и не спрашивала, что станется со мной и благодаря какому темному и, несомненно, тираническому замыслу очутилась я в этой гостиной, где меня заперли, словно пленницу в темнице или рабыню в гареме. «Боже! – говорила я себе. – Так вот, значит, что такое Голос: это всего-навсего мужчина!» И я заплакала.

Человек, все еще стоявший на коленях, наверняка понял смысл моих слез, ибо произнес: «Это правда, Кристина!.. Я не ангел, не гений, не призрак… Я – Эрик!»

И опять рассказ Кристины был прерван в этом месте. Молодым людям почудилось, будто эхо отозвалось где-то позади них: Эрик!.. Что за эхо?.. Обернувшись, они обнаружили, что уже стемнело. Рауль сделал движение, собираясь подняться, но Кристина удержала его подле себя:

– Останьтесь! Вам следует обо всем узнать здесь!

– Почему здесь, Кристина? Я боюсь за вас, ночь прохладная.

– Бояться надо только люков, мой друг, а здесь мы, можно сказать, на другом краю света от люков. Видеться с вами за пределами театра я не имею права. Сейчас не время раздражать его. Не стоит пробуждать у него подозрений…

– Кристина! Кристина! Что-то подсказывает мне: не следует ждать до завтрашнего вечера, бежать надо немедленно!

– Я уже говорила вам: если он не услышит завтра, как я пою, ему это причинит бесконечную боль.

– Трудно не причинять боли Эрику и в то же время бежать от него навсегда…

– В этом вы правы, Рауль, из-за моего бегства он наверняка умрет… – И девушка добавила глухим голосом: – Но мы в равном положении… Мы тоже рискуем: он может убить нас.

– Значит, он так сильно вас любит?

– Он готов пойти на преступление!

– Однако его жилище можно отыскать. Можно сходить за ним туда. И раз Эрик не призрак, можно поговорить с ним и даже заставить его отвечать!

Кристина покачала головой.

– Нет-нет! Против Эрика ничего нельзя!.. От него можно только бежать!

– Тогда почему же, имея возможность бежать, вы вернулись к нему?

– Так надо было… И вы это поймете, когда узнаете, каким образом я выбралась оттуда…

– Ах, как я его ненавижу! – воскликнул Рауль. – А вы, Кристина, скажите… Мне необходимо услышать это от вас, чтобы более спокойно слушать продолжение этой необычайной любовной истории. Вы ненавидите его?

– Нет! – просто ответила Кристина.

– К чему же тогда столько слов!.. Вы наверняка любите его! Ваши страхи, ваш ужас – это тоже проявление любви, и притом упоительной. Такой, в какой себе не признаются, – с горечью пояснил Рауль. – Такой, от которой при одной мысли дрожь пробирает… Подумать только, человек живет во дворце под землей! – Он усмехнулся.

– Стало быть, вы хотите, чтобы я туда возвратилась! – резко оборвала его девушка. – Берегитесь, Рауль, я ведь вам сказала: оттуда мне уже не вернуться!

Тягостное молчание наступило между ними троими: теми двумя, что разговаривали, и тенью, которая слушала их разговор.

– Прежде чем ответить, – с трудом заговорил наконец Рауль, – я желал бы знать, какое чувство он вам внушает, если не ненависть.

– Ужас! – сказала она, причем с такой силой, что слова ее заглушили ночные вздохи. – И это самое страшное, – продолжала она с нарастающим возбуждением. – Он внушает мне ужас, но ненависти к нему я не испытываю. Да и как его ненавидеть, Рауль? Представьте себе Эрика у моих ног в жилище у озера, под землей. Он обвиняет себя, проклинает, молит меня о прощении!.. Признает свой обман. Он любит меня! И приносит к моим ногам огромную трагическую любовь!.. Он похитил меня из любви ко мне!.. Запер меня под землей из-за этой любви… Притом он питает ко мне уважение, падает ниц, сетует, плачет!.. И когда я встаю, Рауль, когда говорю ему, что могу лишь презирать его, если он немедленно не вернет мне свободу, которую отнял у меня, вещь невероятная – он предлагает эту свободу… Мне остается только уйти… Он готов показать таинственную дорогу, но… Но он тоже встает, и мне невольно приходится вспомнить, что если это не призрак, не ангел, не гений, то все-таки по-прежнему Голос, ибо он начинает петь!..

Я слушаю его… и я остаюсь!

В тот вечер мы не сказали больше друг другу ни слова… Он схватил арфу и начал петь мне – он, мужской голос! голос ангела! – романс Дездемоны. Воспоминание о том, что я тоже пела его когда-то, заставило меня устыдиться. Друг мой, есть в музыке одно достоинство: все вокруг перестает существовать, кроме тех звуков, что ложатся вам на сердце. Мое странное приключение было забыто. Снова ожил голос, и я в упоении следовала за ним по пути гармонии; я ощущала себя в стаде Орфея! Он приобщал меня к страданию и радости, к муке и отчаянию, к веселью, смерти и торжеству Гименея. Я слушала. Он пел. Пел что-то неведомое мне… Звуки новой для меня музыки производили странное впечатление безмятежности, отрешенности, отдохновения, перевернув мою душу, они постепенно успокоили ее, довели до состояния мечтательного сна. И я заснула.

Когда я проснулась, то оказалась одна на шезлонге в маленькой простенькой комнате с обычной кроватью красного дерева, стены ее были затянуты жуйским полотном, и освещалась она лампой, стоявшей на мраморе старинного комода в стиле Луи-Филиппа. Что сулила мне эта новая декорация?.. Я провела рукой по лицу, словно пытаясь прогнать скверный сон… Увы! Я тут же поняла, что все это мне не приснилось! Я была пленницей и могла выйти отсюда лишь в ванную комнату, правда весьма комфортабельную; горячей и холодной воды было сколько угодно. Вернувшись в комнату, я заметила на комоде записку, написанную красными чернилами и полностью просветившую меня относительно печального положения, в котором я очутилась; она отметала все мои сомнения, если в том была еще необходимость, относительно реальности происшедшего. «Дорогая Кристина, – говорилось в записке, – у вас нет оснований беспокоиться о своей судьбе. В целом мире у вас нет более надежного друга, чем я. В настоящий момент вы одна в жилище, которое принадлежит вам. Я отправился по магазинам, чтобы принести белье, которое может вам понадобиться».

«Боже мой! – воскликнула я. – Значит, я действительно попала в руки безумца! Что со мной станет? И сколько еще времени этот несчастный собирается держать меня взаперти в своей подземной тюрьме?» Я в отчаянии заметалась по крохотной комнатке, безуспешно пытаясь найти выход. И горько корила себя за свое глупое суеверие, с жестоким удовольствием высмеивая то наивное простодушие, с каким приняла услышанный через стены Голос за Ангела музыки… Если человек настолько глуп, следует ожидать неслыханных катастроф, и все они будут заслуженными! Мне хотелось ударить себя, и я принялась то смеяться, то плакать над собой.

В таком состоянии и застал меня Эрик.

Тихонько стукнув три раза в стену, он преспокойно вошел через дверь, которую мне не удалось отыскать, оставив ее открытой. Он был нагружен картонками и пакетами и, не торопясь, стал раскладывать их на моей кровати, в то время как я осыпала его оскорблениями и требовала, чтобы он снял маску, если имеет наглость считать, что скрывает под ней лицо честного человека.

Он отвечал мне с величайшим спокойствием: «Вы никогда не увидите лица Эрика». И стал упрекать меня, что в такое позднее время дня я еще не кончила приводить себя в порядок, соизволив сообщить, что уже два часа пополудни. Он дал мне еще полчаса, чтобы покончить с этим, взяв на себя заботу поставить мои часы на нужное время. Затем он пригласил меня в столовую, где, по его словам, нас ожидал превосходный завтрак. Я была страшно голодна и, захлопнув у него перед носом дверь, вошла в туалетную комнату. Я приняла ванну, положив предварительно рядом великолепные ножницы, с помощью которых собиралась убить себя, если Эрик, который вел себя как безумец, перестанет вести себя как порядочный человек. Прохлада воды, безусловно, пошла мне на пользу, и, вновь представ перед Эриком, я уже была полна решимости ничем не оскорблять и не обижать его, при необходимости даже польстить, чтобы поскорее обрести свободу. Он первый заговорил о своих планах на мой счет, уточнив их, дабы успокоить меня, – сказал он. Ему слишком приятно мое общество, чтобы решиться сразу же отказаться от него, как он собирался сделать накануне при виде моего возмущения и ужаса. Теперь я должна была понять, что нет оснований пугаться его присутствия рядом со мной. Он любит меня, но говорить об этом станет лишь в том случае, если я позволю, а все оставшееся время мы будем заниматься музыкой.

«Что вы имеете в виду под оставшимся временем?» – спросила я. «Пять дней». – «А после я буду свободна?» – «Вы будете свободны, Кристина, ибо по прошествии пяти дней научитесь не бояться меня и время от времени согласитесь навещать бедного Эрика!..»

Тон, которым он произнес эти последние слова, перевернул мне всю душу. Мне показалось, в них прозвучало такое неподдельное и горестное отчаяние, что я подняла к маске растроганное лицо. Увидеть за маской глаз я не могла, и от этого еще более усиливалось странное чувство неловкости, ведь приходилось общаться с таинственным квадратом черного шелка, но из-под ткани на подбородок маски скатилось несколько слезинок.

Он молча указал мне место напротив себя за маленьким круглым столиком, стоявшим в центре комнаты, где накануне играл мне на арфе, и я села, страшно взволнованная. Однако я с аппетитом съела несколько раков, крыло курицы и выпила немного токайского вина, которое, по его словам, он сам привез из кенигсбергских погребов, куда некогда захаживал Фальстаф. Что же касается его, то он не ел и не пил. Я спросила, какой он национальности и не указывает ли имя Эрик на скандинавское происхождение. Он ответил, что у него нет ни имени, ни родины и что имя Эрик он взял случайно. Я спросила его, почему, если он любит меня, ему не удалось придумать иного способа дать мне об этом знать, зачем было похищать меня и запирать под землей! «Очень трудно, – заметила я, – заставить полюбить себя в могиле». – «Все зависит от того, кто какие свидания может себе позволить», – ответил он странным тоном.

Затем встал и протянул мне руку, ибо ему хотелось, как он сказал, показать мне свое жилище, но я с криком торопливо отдернула свою руку, прикоснувшись к чему-то влажному и костлявому и вспомнив, что его руки пахнут смертью. «О, простите!» – простонал он и открыл передо мной дверь. «Вот моя спальня, – молвил он. – Тут много любопытного, не хотите ли взглянуть?»

Я ни минуты не колебалась! Его манеры, речи, весь его облик внушали мне доверие… К тому же я чувствовала, что бояться не следует.

Я вошла. Мне показалось, будто я очутилась в погребальной комнате. Стены сплошь были затянуты черным, но вместо белых слез, непременного атрибута похоронного орнамента, на огромных нотных линейках повторялись ноты «Dies irae»[9]. Посреди этой комнаты стоял балдахин с красными шелковыми занавесями, а под ним – открытый гроб.

Увидев его, я в ужасе отшатнулась.

«Я сплю в нем, – сказал Эрик. – В жизни ко всему надо привыкать, даже к вечности».

Я отвернулась – такое жуткое впечатление произвело на меня это зрелище. И тут взгляд мой остановился на клавиатуре органа, занимавшего кусок стены. На пюпитре лежала тетрадь, исписанная красными нотами. Я попросила разрешения посмотреть ее и прочитала на первой странице: «Торжествующий Дон Жуан».

«Да, – сказал он мне, – иногда я сочиняю. Эту работу я начал двадцать лет назад. Когда она будет закончена, я возьму ее с собой в этот гроб и больше не проснусь». – «В таком случае надо работать как можно реже». – «Иногда я работаю пятнадцать дней и пятнадцать ночей кряду и тогда живу только музыкой, а потом отдыхаю годы». – «Не могли бы вы что-нибудь сыграть мне из вашего «Торжествующего Дон Жуана»?» – спросила я, думая доставить ему удовольствие и пытаясь преодолеть отвращение, овладевшее мною в комнате смерти. «Никогда не просите меня об этом, – отвечал он мрачно. – Этот «Дон Жуан» написан не на слова Лоренцо да Понте, и вдохновляло его не вино, не любовные интрижки и не порок, который в конце концов понес заслуженную Божью кару. Если хотите, я сыграю вам Моцарта, он заставит вас пролить прекрасные слезы и вызовет добропорядочные раздумья. А мой «Дон Жуан», Кристина, обжигает, хотя его и не испепелил небесный огонь!..»

Затем мы вернулись в гостиную, которую только что покинули.

Я заметила, что нигде в этом жилище не было зеркал. И собиралась сказать об этом, но Эрик сел за пианино, заметив: «Видите ли, Кристина, существует музыка до того ужасная, что она пожирает тех, кто с ней соприкасается. К счастью, вы еще не приобщились к такой музыке, иначе утратили бы свои свежие краски, и вас не узнали бы по возвращении в Париж. Будем петь оперу, Кристина Дое». Он сказал: «Будем петь оперу, Кристина Дое», словно бросал мне оскорбление.

Но у меня не было времени раздумывать над смыслом, который он вкладывал в свои слова. Мы сразу же начали дуэт из «Отелло», и над нами уже нависла катастрофа. На этот раз он предоставил мне партию Дездемоны, я пела с чувством такого неподдельного отчаяния и ужаса, какого не знала до сего дня. Вместо того чтобы сломить меня, соседство подобного партнера внушало мне величественный страх. События, жертвой которых я стала, странным образом сближали меня с замыслом поэта, и я находила интонации, которые восхитили бы музыканта. Его же голос гремел, мстительная душа выражалась в каждом звуке, придавая ему страшную силу. Любовь, ревность, ненависть наполняли все вокруг душераздирающими криками. Черная маска Эрика наводила на мысль о естественной маске венецианского мавра. Он казался живым воплощением Отелло. Я думала, он ударит меня, и я упаду под его ударами; а между тем я не делала ни малейшего движения, чтобы отстраниться от него, отвести его ярость, уклониться от нее, подобно робкой Дездемоне. Напротив, я, словно зачарованная, все приближалась к нему, меня как будто притягивала прелесть смерти в разгар небывалой страсти; но, прежде чем умереть, я хотела узнать, чтобы затем унести дивный образ в своем последнем взгляде, узнать неведомые черты, преображенные огнем вечного искусства. Я хотела увидеть лицо Голоса, и безотчетным движением, которое не подчинялось моей воле, ибо я уже не владела собой, мои проворные пальцы сорвали маску…

О ужас!.. Ужас!.. Ужас!..

Кристина умолкла при воспоминании об этом видении, которое она, казалось, все еще пыталась отстранить дрожащими руками, в то время как ночное эхо, повторявшее имя Эрика, трижды повторило теперь возглас: «Ужас! Ужас! Ужас!» Рауль с Кристиной, еще теснее прижавшись друг к другу под влиянием страшного рассказа, подняли глаза к звездам, сиявшим в тихом и ясном небе.

– Как странно, Кристина, – сказал Рауль, – эта ночь, такая спокойная и нежная, полна тяжких стонов. Можно подумать, что она горюет вместе с нами!

– Теперь, – ответила она, – когда вы узнаете секрет, ваш слух так же, как и мой, будет полниться стенаниями. – Содрогнувшись, она сжала заботливые руки Рауля в своих руках и продолжала: – Проживи я даже сто лет, в ушах у меня всегда будет звучать его нечеловеческий вопль, крик адской боли и ярости, когда это видение предстало моим расширившимся от ужаса глазам, я открыла рот, но кричать уже была не в силах.

О, Рауль! Как можно забыть об этом! Если в ушах у меня вечно теперь звучат его крики, то перед глазами неотступно стоит его лицо. Что за вид! Как суметь забыть о нем и как описать вам, чтобы вы могли себе его представить?.. Рауль, вы видели источенные веками черепа, и вполне возможно, что ночью в Перр о вам довелось увидеть его голову мертвеца, если только вы не стали жертвой ужасного кошмара. К тому же на последнем костюмированном балу вы видели, как шествовала Красная смерть! Но все эти черепа оставались неподвижны, их немой ужас был неживой! Но представьте себе, если можете, ожившую вдруг маску Смерти, которая с помощью четырех черных отверстий – глаз, носа и рта – выражает неукротимый гнев, безудержную ярость дьявола, причем в пустых глазницах отсутствует взгляд, ибо, как я позже узнала, его горящие глаза можно увидеть лишь глубокой ночью… Плотно прижавшись к стене, я, должно быть, являла собой олицетворение Страха, как он олицетворял собой Безобразие.

И когда я упала на колени, он, приблизившись ко мне, со страшным скрежетом просвистел с ненавистью что-то безумное, какие-то бессмысленные слова, проклятья, бред… Да разве я могу все вспомнить!.. Разве могу?..

«Гляди! – кричал он, склонившись ко мне. – Ты хотела видеть! Смотри! Радуй свой взор, услаждай свою душу моим проклятым уродством! Созерцай лицо Эрика! Теперь ты знаешь Голос в лицо! Тебе недостаточно было слышать меня? Тебе хотелось знать, каков я на вид. Вы, женщины, чересчур любопытны!» И он стал повторять с пеной у рта, с каким-то странным, громким и хриплым смехом: «Вы, женщины, чересчур любопытны!..» Говорил что-то вроде этого: «Ты довольна? Я хорош, а?.. Если женщина видит меня, как ты, значит, она моя. Ей суждено любить меня вечно! Я что-то вроде Дон Жуана». И, выпрямившись во весь рост, подперев руками бока и перекатывая на плечах эту безобразную вещь – свою голову, – громогласно вопил: «Посмотри на меня! Вот он – торжествующий Дон Жуан!»

Я отвернулась, моля о пощаде, но он повернул мое лицо к себе, грубо схватив меня за волосы своими пальцами мертвеца.

– Довольно! Хватит! – прервал ее Рауль. – Я убью его! Убью! Во имя неба, Кристина, скажи мне, где находится озерная столовая! Я должен убить его!

– Молчи, Рауль, если хочешь все знать!

– Да, я хочу знать, как и почему ты туда вернулась! Вот в чем секрет, Кристина! Другого нет! Но в любом случае я убью его!

– О, мой Рауль! Слушай же, если хочешь знать, слушай! Он тащил меня за волосы, и тут, и тут… О, это невыносимо!

– Ну говори же, пора уж!.. – с ожесточением воскликнул Рауль. – Говори скорее!

– Тут он просвистел: «Что? Я внушаю тебе страх? Возможно!.. Но ты, верно, думаешь, что и это у меня маска, а? Что это… это… Что моя голова – тоже маска? Так сорви же ее! – завопил он. – Сорви ее, как ту, другую! Ну давай же! Давай! Еще! Еще! Я так хочу! Твои руки! Твои руки!.. Дай твои руки, а если их тебе мало, я дам тебе в придачу свои, и мы возьмемся за дело вдвоем, чтобы сорвать маску». Я упала к его ногам, но он схватил меня за руки, Рауль, и поднес их к этому ужасу, своему лицу… Моими ногтями он царапал свою плоть, свою страшную мертвую плоть!

«Знай! Знай! – кричал он, и горло его раздувалось, как кузнечные мехи. – Знай, что я целиком сделан из смерти!.. С головы до ног!.. И что это труп любит, обожает тебя и уже никогда тебя не оставит, никогда!.. Я велю расширить гроб, Кристина, но только попозже, когда любовь наша будет на исходе!.. Вот смотри, я уже не смеюсь, видишь, я плачу, плачу над тобой, Кристина, ты сорвала мою маску и потому никогда уже не сможешь покинуть меня!.. Пока ты могла думать, что я красив, Кристина, ты еще вернулась бы!.. Я знаю, ты вернулась бы… Но теперь, когда ты знаешь о моем уродстве, ты сбежишь навсегда. Нет, я оставлю тебя здесь!!! Зачем ты хотела меня увидеть? Безрассудная! Безумная Кристина, она хотела меня увидеть!.. Мой отец и тот никогда меня не видел, и даже мать, чтобы никогда меня больше не видеть, со слезами подарила мне мою первую маску!»

Наконец он отпустил меня и со страшными всхлипами потащился по полу. А потом пополз, как пресмыкающееся, прочь из комнаты и исчез в своей спальне, дверь которой закрылась; я осталась одна, наедине со своим страхом и раздумьями, но зато избавившись от зловещего видения.

Небывалая тишина, могильная тишина пришла на смену буре, и я смогла поразмыслить над ужасными последствиями моего поступка. Последние слова чудовища достаточно просветили меня. Сорвав маску, я сама обрекла себя на вечное заточение, и мое любопытство станет причиной всех моих несчастий. Он недвусмысленно меня предупреждал, не раз повторяя, что мне не грозит никакая опасность, если я не прикоснусь к маске, а я прикоснулась. Я проклинала свою неосторожность, но с содроганием признавала, что рассуждения чудовища вполне логичны.

Да, я вернулась бы, если бы не увидела его лица… Он достаточно меня растрогал, заинтересовал, даже разжалобил своими скрытыми маской слезами, чтобы я не осталась бесчувственной к его просьбе. Наконец, меня нельзя назвать неблагодарной, и я, конечно, не смогла бы забыть, что он был Голосом, который вдохновил меня своим гениальным даром. Я вернулась бы! Но теперь, если бы мне удалось выбраться из этих катакомб, я туда ни за что не вернулась бы! Разве можно зарыться в могиле с трупом, который вас любит?!

По его неистовому поведению во время разыгравшейся сцены, по тому, как он смотрел на меня или, вернее, приближал ко мне два черных отверстия своего невидимого взгляда, я могла судить о силе его необузданной страсти. Чтобы не заключить меня в свои объятия, в то время как я не могла оказать ему никакого сопротивления, надо было, чтобы это чудовище уживалось с ангелом, хотя, в конечном счете, он ведь и был отчасти Ангелом музыки и, возможно, даже стал бы настоящим ангелом, если бы Господь наградил его красотой, а не гнусным уродством!

Растерявшись от мыслей об уготованной мне участи, страшась увидеть, как вновь открывается дверь спальни с гробом и появляется лицо чудовища без маски, я проскользнула к себе в комнату и схватила ножницы, которые могли положить конец моему кошмарному существованию. И тут послышались звуки органа…

Тогда-то, мой друг, я и начала понимать смысл слов Эрика о том, что он с презрением, так поразившим меня, именовал оперой.

То, что я слышала, не имело ничего общего с тем, что пленяло меня до того дня. Его «Торжествующий Дон Жуан» (ибо я нисколько не сомневалась: он ринулся к своему шедевру, дабы забыть ужас настоящей минуты), его «Торжествующий Дон Жуан» сначала показался мне долгим, страшным и упоительным рыданием, в котором бедный Эрик выражал всю свою горькую обездоленность.

Перед глазами у меня стояла тетрадь с красными нотами, и мне нетрудно было представить, что эта музыка написана кровью. Она поведала мне о нестерпимой муке, провела по всем закоулкам бездны, той бездны, где обитает безобразный человек; она показала мне Эрика, отчаянно бьющегося своей несчастной уродливой головой о мрачные стены ада и избегающего, дабы не ужасать их, взглядов людей. Ошеломленная, едва переводя дух, жалкая и побежденная, я присутствовала при рождении величавых аккордов, обожествлявших Страдание, но потом звуки, поднявшись из бездны, взмыли грозно на недосягаемую высоту, их взметнувшаяся стая бросала вызов небесам – так орел устремляется навстречу солнцу; торжественная симфония, казалось, озарила мир, и я поняла: творение наконец завершено. Уродство, воспарив на крыльях Любви, осмелилось взглянуть в лицо Красоте! Я словно опьянела; дверь, отделявшая меня от Эрика, уступила моим усилиям. Он встал, услышав меня, но не осмеливался обернуться.

«Эрик, – воскликнула я, – покажите без страха свое лицо! Клянусь вам, вы самый горестный и самый благородный из людей, и если Кристина Дое содрогнется отныне при виде вас, то потому лишь, что вспомнит о величии вашего гения!»

Тогда Эрик обернулся, он мне поверил, и я, увы!.. я тоже верила в себя… В безудержном порыве он поднял навстречу Судьбе свои неистовые руки и упал со словами любви к моим ногам…

…Со словами любви на устах мертвеца… и музыка смолкла…

Он целовал край моего платья и не видел, что я закрыла глаза.

Что еще вам сказать, мой друг? Теперь вы знаете драму… Она длилась две недели, и две недели я ему лгала.

Моя ложь была не менее ужасна, чем вдохновившее меня на нее чудовище, но такой ценой я сумела обрести свободу.

Я сожгла его маску. И видно, так преуспела, что даже когда он не пел, то осмеливался вымаливать у меня взгляд, вроде несмелой собаки, что униженно бродит вокруг хозяина. Так и он, словно верный раб, бродил вокруг меня, окружая бесконечной заботой.

Мало-помалу я внушила ему такое доверие, что он отважился показать мне берег «Озера Аверн» [10]и покатать на лодке по его свинцовым водам; в последние дни моего пленения по ночам он выводил меня за железные решетки, закрывающие подземелье со стороны улицы Скриба. Там нас ожидал экипаж, и мы отправлялись в безлюдный Булонский лес.

Ночь, когда мы встретили вас, едва не стала для меня роковой, он страшно ревновал к вам, и мне удалось усмирить его, лишь заверив в вашем скором отъезде. И только после двух недель отвратительного плена, когда меня поочередно обуревали то жалость, то восторг, отчаяние и ужас, он поверил, когда я сказала, что вернусь!

– И вы вернулись, Кристина, – простонал Рауль.

– Это верно, мой друг, но должна сказать, что сдержать слово меня заставили отнюдь не те страшные угрозы, которыми сопровождалось мое освобождение, а душераздирающее рыдание на пороге его могилы! Да, это рыдание, – повторила Кристина, печально качая головой, – привязало меня к несчастному гораздо прочнее, чем я сама предполагала в минуту расставания. Бедный Эрик! Бедный Эрик!

– Кристина, – молвил, вставая, Рауль, – вы говорите, что любите меня, но прошло всего несколько часов с тех пор, как вы обрели свободу, и вы снова вернулись к Эрику!.. Вспомните костюмированный бал!

– Так было условлено. Но вспомните и вы, что эти несколько часов я провела с вами, Рауль, подвергая нас обоих смертельной опасности…

– За эти несколько часов я не раз сомневался в том, что вы меня любите.

– Вы и сейчас еще сомневаетесь, Рауль?.. Так знайте же, что с каждым посещением Эрика ужас мой все возрастал, ибо каждое такое посещение, вместо того чтобы успокоить его, как я надеялась, напротив, доводило его до безумия, он сгорал от любви!.. И мне было страшно! Я боялась!.. Я так боялась!..

– Вам было страшно, но любите ли вы меня?.. Если бы Эрик был красив, любили бы вы меня, Кристина?

– Несчастный! Зачем искушать судьбу?.. Зачем спрашивать меня о том, что я прячу на дне своей души, как прячут прегрешение? – Она поднялась и, обхватив голову молодого человека своими прекрасными, дрожащими руками, сказала: – О мой жених на краткий миг, если бы я не любила вас, разве я подарила бы вам свои губы! Вот они, в первый и последний раз.

Он приник к ее губам, но окружавшую их ночь прорезала вдруг такая вспышка, что они бросились бежать в ожидании грозы, но, прежде чем они исчезли в чердачных дебрях, взорам их, населенным страхом перед Эриком, на самом верху, в вышине, предстала огромная ночная птица, зацепившаяся, казалось, за струны лиры Аполлона и глядевшая на них своими горящими глазами!