Рауль с Кристиной бежали со всех ног. Теперь они спасались бегством с крыши, где их настигли горящие глаза, которые можно видеть лишь глубокой ночью; спускаясь вниз, они остановились на восьмом этаже. В тот вечер не давали спектакля, и в коридорах Оперы никого не было.

Но вдруг перед молодыми людьми возник странный силуэт, преградив им дорогу:

– Нет! Не сюда!

И силуэт указал им другой коридор, по которому они могли пройти за кулисы.

Рауль хотел остановиться и потребовать объяснений.

– Скорее! Скорее же!.. – скомандовала эта смутная, скрытая под накидкой фигура с островерхой шапочкой на голове.

И Кристина потащила Рауля дальше, снова заставляя его бежать.

– Но кто это? Кто это такой? – спрашивал молодой человек.

– Это Перс!.. – отвечала Кристина.

– Что он здесь делает…

– Никто не знает!.. Но он всегда в Опере!

– Вы толкаете меня на недостойный поступок, – с волнением сказал Рауль. – Впервые в жизни вы заставляете меня бежать.

– Полно! – отвечала Кристина, немного успокоившись. – Наверняка мы бежали от тени, созданной нашим воображением!

– Если мы и вправду видели Эрика, мне следовало пригвоздить его к лире Аполлона – так прибивают сов к стенам бретонских ферм, и дело с концом.

– Мой милый Рауль, сначала вам понадобилось бы добраться до лиры Аполлона, а это восхождение не из легких.

– Но ведь горящие глаза тем не менее оказались там.

– Ну вот! Теперь и вы, вроде меня, готовы видеть его повсюду, а если подумать хорошенько, то наверняка скажете себе потом: то, что я принял за горящие глаза, на деле было всего лишь золотыми глазками двух звезд, глядевшими на город сквозь струны лиры.

И Кристина спустилась еще на один этаж. Рауль последовал за ней.

– Кристина, – сказал он, – раз вы окончательно решили уехать, уверяю вас, лучше бежать немедля. Зачем ждать до завтра? А если он слышал наш разговор сегодня вечером?..

– Да нет же! Нет! Повторяю вам, он работает над своим «Торжествующим Дон Жуаном», и ему нет до нас дела.

– Вы сами в это не верите и все время оборачиваетесь назад.

– Пойдемте в мою гримерную.

– Давайте лучше назначим свидание вне Оперы.

– Ни за что, только в последнюю минуту перед нашим бегством! Если я не сдержу слова, это принесет нам несчастье. Я обещала ему видеться с вами только здесь.

– Хорошо, что он позволил вам хоть это. А знаете, Кристина, – с горечью сказал Рауль, – пожалуй, вы проявили большую смелость, предложив игру в помолвку.

– Но, дорогой, ему все известно. «Я доверяю вам, Кристина, – сказал он мне. – Господин Рауль де Шаньи влюблен в вас и должен уехать. Но до отъезда пускай почувствует себя таким же несчастным, как я!..»

– И что же это означает, скажите на милость?

– Это мне следовало бы задать вам такой вопрос, мой друг. Значит, когда любишь, чувствуешь себя несчастным?

– Да, Кристина, когда любишь и далеко не уверен, что любят тебя.

– Вы имеете в виду Эрика?

– Не только Эрика, но и себя тоже, – с задумчивым видом сказал молодой человек, печально качая головой.

Они добрались до гримерной Кристины.

– Почему вы считаете себя в большей безопасности в этой гримерной, чем в театре? – спросил Рауль. – Если вы слышали его сквозь стены, то и он может нас услышать.

– Нет! Он дал мне слово не подходить больше к стенам моей гримерной, а я верю слову Эрика. Гримерная и моя спальня в озерном жилище принадлежат мне, только мне, и священны для него.

– Каким образом вы смогли покинуть гримерную и перенестись в темный коридор, Кристина? А что, если нам попробовать повторить ваши движения, хотите?

– Это опасно, мой друг, зеркало опять может поглотить меня, и вместо того, чтобы бежать, я вынуждена буду идти до самого конца тайного прохода, который ведет к берегам озера, и там звать Эрика.

– И он вас услышит?

– Откуда бы я ни позвала Эрика, Эрик всюду меня услышит… Он сам мне так сказал, это очень занятный гений. Не следует думать, Рауль, будто он обыкновенный человек, который ради забавы решил пожить под землей. Он способен на такие вещи, какие никому другому не под силу, и знает такое, что миру живых неведомо.

– Берегитесь, Кристина, вы снова сделаете из него призрака.

– Нет, он не призрак; просто он человек и земли и неба, вот и все.

– Человек и земли и неба, вот и все!.. С каким чувством вы это сказали!.. И вы по-прежнему полны решимости бежать от него?

– Да, завтра.

– Хотите, я скажу вам, почему мне хотелось бы, чтобы вы бежали сегодня вечером?

– Скажите, друг мой.

– Потому что завтра вы уже ни на что не решитесь!

– В таком случае, Рауль, вы увезете меня вопреки моей воле!.. Мы ведь договорились?

– Значит, здесь, завтра вечером! В полночь я буду в вашей гримерной, – сказал молодой человек с мрачным видом. – Что бы ни случилось, я сдержу свое обещание. Вы говорите, что после спектакля он будет ждать вас в озерной столовой?

– Да, именно там он назначил мне свидание.

– А как же вы собираетесь отправиться к нему, Кристина, если не знаете, как выйти из гримерной «через зеркало»?

– Просто пойду на берег озера.

– Через все подвалы? По лестницам и коридорам, где ходят машинисты сцены и прочие служащие? Как вам удастся сохранить в тайне подобный поступок? Ведь все ринутся за Кристиной Дое, и она явится на берег озера в окружении целой толпы.

Кристина достала из шкатулки огромный ключ и показала его Раулю.

– Что это? – спросил тот.

– Это ключ от решетки подземного хода со стороны улицы Скриба.

– Понимаю, Кристина. И он ведет прямо на озеро. Дайте мне этот ключ, пожалуйста.

– Ни за что! – решительно отвечала она. – Это было бы предательством!

Внезапно Рауль увидел, что Кристина переменилась в лице. Смертельная бледность разлилась по ее щекам.

– Ах, боже мой! – воскликнула она. – Эрик! Эрик! Сжальтесь надо мной!

– Молчите! – приказал молодой человек. – Разве вы не говорили, что он может услышать вас?

Однако поведение Кристины становилось все более необъяснимым. Она перебирала пальцы один за другим, повторяя в растерянности:

– Ах, боже мой! Боже мой!

– Но в чем дело? В чем дело? – молил ответить ее Рауль.

– Кольцо…

– Что кольцо? Прошу вас, Кристина, придите в себя!

– Золотое кольцо, которое он мне дал.

– Ах, вот как? Значит, это Эрик дал вам золотое кольцо!

– Вам это прекрасно известно, Рауль! Только вы не знаете, что он мне сказал, вручая его. «Я возвращаю вам свободу, Кристина, но при условии, что это кольцо всегда будет у вас на пальце. До тех пор, пока оно будет с вами, вам не грозит никакая беда, и Эрик останется вашим другом. Но если вы когда-нибудь снимете его, горе вам, Кристина, Эрик отомстит за себя…» Друг мой, друг мой! Кольца у меня на пальце больше нет!.. Горе нам!

Напрасно искали они кольцо всюду вокруг. Найти его так и не удалось. Кристина никак не могла успокоиться.

– Это случилось, когда я подарила вам поцелуй там, наверху, под лирой Аполлона, – с дрожью попыталась она найти объяснение. – Кольцо, верно, соскользнуло у меня с пальца и покатилось вниз, на город! Как его теперь отыскать? Какое несчастье грозит нам, Рауль! Ах, надо бежать, бежать!

– И бежать немедленно, – еще раз попробовал настоять на своем Рауль.

Она заколебалась. Он решил было, что она скажет «да»…

Но в ее светлых глазах отразилось смятение, и она ответила:

– Нет! Завтра!

Затем поспешно в полной растерянности ушла, продолжая один за другим перебирать пальцы в надежде, что кольцо появится просто так, само по себе.

Рауль же вернулся домой, крайне озабоченный всем, что услышал.

– Если я не спасу ее от этого шарлатана, она пропала, – сказал он вслух, ложась в постель у себя в комнате, – но я спасу ее! – Он погасил лампу, и в потемках ему вдруг страшно захотелось обругать Эрика. И он трижды громко прокричал: – Шарлатан!.. Шарлатан!.. Шарлатан!..

И тут внезапно приподнялся на локте; на висках у него выступил холодный пот. Два глаза, горящих, словно раскаленные уголья, зажглись в ногах его кровати. В ночной темноте они пристально и страшно смотрели на него.

Несмотря на всю свою отвагу, Рауль задрожал. На ощупь, неуверенно он протянул к ночному столику дрожащую руку. Отыскав коробку со спичками, зажег свет. Глаза исчезли.

Это его нисколько не обнадежило.

«Она сказала, что его глаза можно видеть лишь в темноте. При свете глаза его исчезли, но сам он, возможно, все еще здесь».

Поднявшись, Рауль стал искать, осторожно исследуя все вокруг. Даже заглянул под кровать, как ребенок. Тут он показался себе смешным.

– Чему верить? И чему не верить в такого рода волшебной сказке? Где кончается реальность и начинается фантастика? Что она видела? Или что полагает, будто видела? – громко сказал он и с дрожью добавил: – А сам я, что я видел? Неужели я в самом деле только что видел горящие глаза? А может, они сверкали лишь в моем воображении? Ну вот, теперь я и сам уже ни в чем не уверен. Я бы не решился принести присягу по поводу этих глаз. – И он снова лег. И снова погасил свет.

Глаза опять появились.

– О! – вздохнул Рауль.

Сев в кровати, он, в свою очередь, устремил на них взгляд со всей отвагой, на какую только был способен. После непродолжительного молчания Рауль, собрав все свое мужество, крикнул:

– Это ты, Эрик? Человек, гений или призрак! Это ты?

Подумав, он пришел к выводу: «Если это он, то он на балконе!»

И в ночной рубашке Рауль бросился к маленькому комодику, ощупью достав оттуда револьвер. Вооружившись, он открыл застекленную дверь. Ночь была на редкость холодная. Рауль лишь выглянул на пустой балкон и вернулся назад, закрыв дверь. Весь дрожа, он снова лег, положив револьвер рядом с собой на ночной столик.

И опять задул свечу.

Глаза по-прежнему горели там, в ногах кровати. Но находились ли они между кроватью и оконным стеклом или же за стеклом, то есть на балконе?

Вот что хотел знать Рауль. А кроме того, он хотел знать, принадлежат ли эти глаза человеческому существу. Он все хотел знать…

И осторожно, хладнокровно, не нарушая ночной тишины, молодой человек взял револьвер и прицелился.

Он целился в две золотых звезды, по-прежнему глядевшие на него со странно неподвижным блеском.

Целился чуть выше двух звезд. Еще бы! Если эти звезды были глазами, и если над этими глазами есть лоб, и если Рауль не будет слишком неловок…

Прогремел выстрел, страшным грохотом ворвавшись в тишину мирно спавшего дома…

И пока в коридорах звучали торопливые шаги, Рауль, сидя с вытянутой рукой и готовый выстрелить снова, смотрел во все глаза…

На этот раз две звезды исчезли.

Свет, люди, ужасно обеспокоенный граф Филипп.

– В чем дело, Рауль?

– Думаю, мне приснился сон, – отвечал молодой человек. – Я выстрелил в две звезды, которые мешали мне спать.

– Ты бредишь?.. Ты заболел!.. Прошу тебя, Рауль, что случилось?.. – И граф схватил револьвер.

– Нет-нет, я не брежу!.. Впрочем, мы сейчас узнаем.

Рауль встал, надел халат, сунул ноги в домашние туфли, взял из рук слуги свечу и, открыв дверь, вышел на балкон.

Граф отметил, что стекло балконной двери было пробито пулей на уровне человеческого роста.

Рауль склонился на балконе со своей свечой…

– О-о! – молвил он. – Кровь… Кровь!.. Здесь и там… еще кровь! Тем лучше!.. Призрак, который оставляет следы крови, – это уже не так страшно! – усмехнулся он.

– Рауль! Рауль! Рауль! – Граф тряс его, словно лунатика, пытаясь заставить очнуться от опасного сна.

– Но, брат, я вовсе не сплю! – в нетерпении возразил Рауль. – Вы сами можете увидеть кровь, как, впрочем, и все остальные. Я думал, мне это приснилось, и выстрелил в две звезды. А это были глаза Эрика, и вот его кровь!.. – Потом добавил, внезапно забеспокоившись: – Наверное, я напрасно стрелял, Кристина может не простить мне этого!.. Ничего не случилось бы, если бы я, ложась спать, предусмотрительно опустил шторы на окне.

– Рауль! Ты что, сошел вдруг с ума? Очнись!

– Опять! Брат, вы бы лучше помогли мне найти Эрика… Ведь, в конце-то концов, призрака, оставляющего следы крови, можно, мне кажется, отыскать…

– Это правда, сударь, на балконе кровь, – сказал камердинер графа.

Слуга принес лампу, при свете которой можно было все тщательно осмотреть. Следы крови шли по перилам балкона вплоть до водосточного желоба и дальше поднимались вверх по нему.

– Друг мой, – сказал граф Филипп, – ты стрелял в кошку.

– Вот несчастье! – молвил Рауль опять с усмешкой, болью отозвавшейся в сердце графа. – Очень может быть. С Эриком никогда не знаешь. Эрик это? Или кошка? А может, Призрак? Плоть это или тень? Нет-нет! С Эриком никогда не знаешь, чего ожидать!

Рауль повел весьма странные речи, которые, однако, полностью соответствовали тем мыслям, что занимали его ум и были логическим продолжением поразительных откровений – вполне реальных и в то же время кажущихся сверхъестественными – Кристины Дое; и речи эти немало способствовали всеобщей убежденности в том, что рассудок молодого человека помутился. Сам граф поверил в это, а позже, основываясь на донесении полицейского комиссара, к такому же точно выводу пришел и судебный следователь.

– Кто такой Эрик? – спросил граф, сжимая руку брата.

– Мой соперник! И если он не умер, то тем хуже!

Движением руки Рауль отослал слуг.

Дверь комнаты закрылась за двумя Шаньи. Но слуги не спешили расходиться, и камердинер графа успел услышать, как Рауль ясно и настойчиво произнес:

– Сегодня вечером я собираюсь похитить Кристину Дое.

Эту фразу впоследствии повторили судебному следователю Фору. Но в точности никто никогда так и не узнал, о чем говорили два брата во время этой встречи. Слуги рассказывали, что ссора той ночью была далеко не первой и всякий раз братья закрывались. Через стены слышались крики, и речь все время шла об актрисе по имени Кристина Дое.

На другой день во время завтрака – по утрам граф завтракал в своем рабочем кабинете – Филипп велел сообщить брату, что просит его зайти к нему. Рауль явился мрачный и молчаливый.

Разговор был очень коротким.

Филипп: Прочти это! (Протягивает Раулю газету «Эпок», пальцем показывает ему напечатанный отклик.)

Рауль (читает сквозь зубы): «Большая новость в предместье: господин виконт Рауль де Шаньи обещал жениться на лирической актрисе Кристине Дое. Если верить закулисным сплетням, граф Филипп будто бы поклялся, что Шаньи в первый раз нарушат данное обещание. Но так как любовь – а в Опере еще больше, чем где бы то ни было, – всемогуща, невольно задаешься вопросом: какими средствами предполагает граф Филипп помешать виконту, своему брату, отвести к алтарю Новую Маргариту? Говорят, два брата обожают друг друга, однако граф странным образом заблуждается, если надеется, что братская любовь способна пересилить просто любовь!»

Филипп (печально): Видишь, Рауль, ты делаешь нас посмешищем!.. Эта малютка совсем вскружила тебе голову своими историями с привидением. (Значит, Рауль передал брату рассказ Кристины.)

Рауль: Прощай, брат!

Филипп: Так это окончательно решено? Ты едешь сегодня вечером? (Рауль не отвечает.) С ней?.. Неужели ты способен на такую глупость? (Рауль молчит.) Я сумею помешать тебе!

Рауль: Прощай, брат! (Уходит.)

Об этой сцене судебному следователю рассказал сам граф, который вновь встретился со своим братом Раулем лишь вечером того же дня в Опере за несколько минут до исчезновения Кристины.

В самом деле, весь день Рауль посвятил приготовлениям к отъезду.

Лошади, экипажи, кучер, запасы продовольствия, багаж, необходимые деньги, маршрут – не следовало ехать поездом, дабы сбить с толку Призрака, – всем этим он занимался до девяти часов вечера.

В девять часов дорожная карета – берлина – с задернутыми шторами на плотно закрытых дверцах заняла место в цепочке со стороны «Ротонды». Она была запряжена парой крепких лошадей, лицо кучера трудно было разглядеть за складками скрывавшего его длинного шарфа. Перед берлиной стояли еще три экипажа. Позже следствие установило, что это были двухместные кареты Карлотты, внезапно вернувшейся в Париж, Сорелли и впереди всех – графа Филиппа де Шаньи. Из берлины никто не выходил. Кучер остался сидеть на месте. Три других кучера тоже не трогались со своих мест.

По тротуару, между «Ротондой» и экипажами проскользнула тень, закутанная в просторный черный плащ, с мягкой черной фетровой шляпой на голове. Казалось, она с пристальным вниманием разглядывала берлину. Подошла к лошадям, затем к кучеру и, не проронив ни слова, удалилась. Позднее следствие решило, что этой тенью был виконт Рауль де Шаньи; однако я так не считаю ввиду того, что в тот вечер, как и во все прочие вечера, виконт де Шаньи носил цилиндр, который потом к тому же был найден. Думается, скорее всего то была тень Призрака, который, как станет ясно впоследствии, был в курсе всего.

По воле случая в тот вечер давали «Фауста». Зал блистал. Вельможное предместье представлено было во всей красе. В ту пору те, кто абонировал ложи, не уступали их, не сдавали и не делили с финансистами, коммерсантами и иностранцами. Сегодня же в ложе маркиза такого-то, которую по-прежнему именуют: ложа маркиза такого-то, ибо по контракту маркиз является ее обладателем, так вот в этой ложе блаженствует какой-нибудь торговец соленой свининой со своим семейством, и это его право, так как торговец соленой свининой оплачивает ложу маркиза. В прежние времена таких нравов еще никто не ведал. Ложи в Опере были своего рода гостиными, где почти с полной уверенностью можно было встретить или увидеть людей светских, которые, случалось, любили музыку.

И все в этой прекрасной компании друг друга знали, хотя не обязательно посещали друг друга. Но имя каждого было известно, и графа де Шаньи все знали в лицо.

Отклик, появившийся в утреннем выпуске «Эпок», уже произвел должное впечатление, ибо все глаза были обращены к ложе, где граф Филипп, по виду беспечный и равнодушный, сидел в полном одиночестве. Особенно казалась заинтригованной женская часть блистательного собрания, и отсутствие виконта давало повод для бесконечных перешептываний за веерами. Кристину Дое встретили довольно холодно. Эта особая публика не могла простить ей, что она метит так высоко.

Дива уловила недоброе расположение части зала и разволновалась.

Завсегдатаи, считавшие себя сведущими в любовных делах виконта, не преминули улыбнуться при некоторых пассажах роли Маргариты. Так, например, они демонстративно повернулись в сторонуложи Филиппа де Шаньи, когда Кристина спела: «О, как бы я узнать хотела, кто юноша был тот? Так говорить учтиво одни вельможи лишь умеют!»

Подперев подбородок рукой, граф, казалось, не обращал ни малейшего внимания на все эти демонстрации. Взгляд его был устремлен на сцену, но только видел ли он ее? Похоже, он был где-то далеко…

Кристина с каждой минутой теряла уверенность. Она с дрожью ожидала катастрофы. Карол Фонта задавался вопросом, уж не больна ли она и сможет ли продержаться на подмостках до конца акта, который заканчивается сценой в саду. В зале помнили о несчастье, постигшем в конце этого акта Карлотту, и о вошедшем в историю фальшивом «квак», приостановившем на какое-то время ее карьеру в Париже.

И тут как раз в центральную ложу вошла Карлотта. Ее появление произвело сенсацию. Бедная Кристина подняла глаза. Она узнала соперницу. Ей показалось, что та усмехается. И это ее спасло. Кристина забыла обо всем на свете, чтобы одержать новую победу.

С этого момента она пела, вкладывая всю душу, пытаясь превзойти все, что сделала до сих пор, и ей это удалось. Когда в последнем акте она стала взывать к ангелам и вознеслась над землей, ее порыв увлек за собой трепещущий зал весь целиком, и каждому тогда почудилось, что у него выросли крылья.

В ответ на этот нечеловеческий зов в центре амфитеатра поднялся мужчина и остался стоять лицом к актрисе, словно вместе с ней покидал землю…

То был Рауль.

Душу я, ангелы, мою, святые, вам, вам я отдаю, Меня вы вашей силою спасете!

Раскинув руки, объятая пламенем вдохновения, с разметавшимися по обнаженным плечам великолепными волосами, Кристина бросала божественный клич:

И душу мою примите в свои небесные селенья!

И тут вдруг в театре сделалось темно. Все произошло мгновенно, зрители едва успели вскрикнуть от изумления, ибо свет снова залил сцену.

…Но Кристины Дое там не было!.. Что с ней сталось? Какое чудо свершилось?.. Все смотрели друг на друга, не понимая, волнение сразу же достигло своего предела. Оно охватило и сцену и зал. Из-за кулис бросились к тому месту, где минуту назад пела Кристина. Спектакль был прерван посреди величайшего беспорядка.

Куда? Куда подевалась Кристина? С помощью какого колдовства ее похитили у тысяч восторженных зрителей, вырвав, можно сказать, из объятий Карола Фонты? По правде говоря, нелишне было бы задаться вопросом: вняв ее пламенной мольбе, не унесли ли ангелы «в свои небесные селенья» не только душу, но и тело Кристины?..

Рауль, все еще стоявший в амфитеатре, вскрикнул. Граф Филипп встал в своей ложе. Все смотрели поочередно на сцену, на графа, на Рауля, спрашивая себя, нет ли какой-либо связи между этим странным событием и газетным откликом, появившимся в то утро. Но Рауль поспешно покинул свое место, граф исчез из ложи, и, пока опускали занавес, абонированные зрители устремились ко входу за кулисы.

Среди неописуемого шума публика ожидала какого-либо сообщения. Говорили все разом. Каждый считал себя вправе объяснить, как все произошло. «Она упала в люк», – говорили одни; «Ее похитили у задника, – уверяли другие. – Несчастная, возможно, стала жертвой какого-нибудь трюка, придуманного новой дирекцией»; третьи не сомневались: «Это ловушка. И неоспоримое тому доказательство – совпадение во времени похищения и наступления темноты в зале».

Наконец занавес медленно поднялся, и Карол Фонта, подойдя к дирижерскому пульту, сообщил серьезным печальным голосом:

– Дамы и господа, произошло неслыханное событие, все мы охвачены глубокой тревогой. Кристина Дое исчезла у нас на глазах, и мы не знаем как!