На другой день он снова увидел ее в Опере.

Она по-прежнему носила на пальце золотое кольцо. Но была нежной и доброй. Говорила с ним о его планах на будущее, о его карьере.

Он сказал ей, что отъезд полярной экспедиции ускорен и что через три недели, самое позднее через месяц он покинет Францию.

Она чуть ли не весело уговаривала его рассматривать это путешествие как этап на пути к будущей славе. И когда он отвечал, что слава без любви не имеет в его глазах притягательной силы, назвала его ребенком, чьи горести обязательно пройдут.

– С какой легкостью, Кристина, вы говорите о таких важных вещах! – воскликнул он. – Ведь мы, возможно, никогда больше не увидимся!.. Я могу умереть во время экспедиции!..

– Я тоже, – просто сказала она. Она уже не улыбалась и не шутила. Казалось, она задумалась о чем-то, что впервые пришло ей в голову. Взгляд ее просветлел.

– О чем вы думаете, Кристина?

– О том, что мы больше не увидимся.

– И от этого вы вся светитесь?

– И что через месяц нам придется сказать друг другу: прощай навсегда!

– Если только мы не дадим друг другу слово, Кристина, и не будем ждать друг друга, чтобы соединиться навеки.

Она закрыла ему рот рукой.

– Молчите, Рауль!.. Об этом и речи быть не может, и вы прекрасно это знаете!.. Мы никогда не поженимся! Все решено! – Ей вдруг стало трудно сдерживать бьющую через край радость. С детской веселостью она захлопала в ладоши.

Рауль, не понимая, смотрел на нее с беспокойством.

– Но… но… – заговорила она снова, протягивая молодому человеку обе руки или, вернее, отдавая их, словно внезапно решила сделать ему подарок. – Но если нам нельзя пожениться, мы можем, мы можем обручиться!.. Никто не будет знать об этом, кроме нас, Рауль!.. Ведь были же тайные браки!.. Значит, могут быть и тайные обручения!.. Мы помолвлены, мой друг, на месяц!.. Через месяц вы уедете, и я всю жизнь буду счастлива, вспоминая этот месяц! – Она была в восторге от своей идеи и вдруг снова стала серьезной. – Это счастье, которое никому не причинит вреда…

Рауль понял. Он уцепился за эту счастливую мысль. И хотел немедленно сделать ее реальностью. Склонившись перед Кристиной с беспримерным смирением, он произнес:

– Мадемуазель, имею честь просить вашей руки!

– Но они уже обе ваши, мой дорогой жених!.. О, Рауль, как мы будем счастливы!.. Мы будем играть в будущих мужа и жену!..

А Рауль думал про себя: «Какая неосторожная! За месяц у меня хватит времени заставить ее забыть или разгадать и свести на нет «тайну мужского голоса», и через месяц Кристина согласится стать моей женой. А пока поиграем!»

То была прелестнейшая игра, которой они радовались, как невинные дети, каковыми и были на самом деле. Ах, какие чудесные вещи говорили они друг другу! Какие давали клятвы в вечной верности! Мысль, что по прошествии месяца некому будет держать эти клятвы, повергала их в смятение, которым они наслаждались с отчаянным упоением, мешая смех со слезами. Они играли «в сердце», как иные играют «в мяч», только посылали-то они друг другу не мяч, а свои сердца, и потому им следовало проявлять большую ловкость, чтобы поймать их, не причинив вреда. Однажды – это был восьмой день игры – сердце Рауля сжалось от нестерпимой боли, и молодой человек решил остановить партию безрассудными словами: «Я не поеду на Северный полюс».

Кристина, которая по своему простодушию не подумала о такой возможности, внезапно поняла опасность игры и горько пожалела о содеянном. Ничего не ответив Раулю, она собралась домой.

Происходило это во второй половине дня в гримерной Кристины, где она назначала ему свидания и где они играли «в гости», поставив на стол печенье, две рюмки портвейна и букетик фиалок.

Вечером она не пела. И он не получил привычного письма, хотя они договорились писать друг другу каждый день в течение всего месяца.

На следующее утро он помчался к госпоже Валериус. Та сообщила ему, что Кристины не будет два дня. Она ушла накануне в пять часов вечера, сказав, что вернется лишь на третий день. Рауль был потрясен. Он возненавидел госпожу Валериус, сообщившую ему подобную новость с поразительным спокойствием. Он попробовал вытянуть из нее что-нибудь, но милая дама, судя по всему, действительно ничего не знала. На встревоженные вопросы молодого человека она просто-напросто отвечала: «Это секрет Кристины!» Причем говорила это с трогательным елеем в голосе, подняв палец, словно призывая хранить тайну и в то же время желая вроде бы успокоить.

«Ну конечно! – со злостью думал Рауль, как безумный сбегая по лестнице. – Еще бы! С такой госпожой Валериус за девушек нечего опасаться!..»

Куда могла деться Кристина?.. Два дня… На два дня сократился срок их недолгого счастья! А все по его вине!.. Ведь договорились, что он уедет!.. И если у него было твердое намерение никуда не уезжать, зачем он заговорил об этом так рано? Он корил себя за допущенную оплошность и чувствовал себя самым несчастным человеком сорок восемь часов, по истечении которых Кристина вернулась.

И вернулась с триумфом. Наконец-то ее вновь ожидал неслыханный успех, какого она достигла на том памятном гала-концерте. После истории с «жабой» Карлотта не могла выступать на сцене. В ее сердце, лишая ее сил, поселился ужас перед новым фальшивым «квак»; место и свидетели ее непостижимого провала стали ей ненавистны. Она нашла способ разорвать контракт. Дое на короткое время просили занять вакантную роль. В «Жидовке» ее встретили с исступленным восторгом.

Присутствовавший на представлении виконт был, естественно, единственным, кто страдал, внимая тысячным отголоскам этого нового триумфа, ибо заметил, что Кристина по-прежнему носит золотое кольцо. Некий невнятный голос нашептывал молодому человеку: «И сегодня опять у нее это кольцо, и не ты ей его подарил. Сегодня она опять отдала всю душу, но только не тебе». И еще тот же голос добавил: «Если она не хочет сказать, что делала эти два дня, если скрывает от тебя место своего убежища, надо спросить об этом у Эрика!»

Рауль бросился на сцену. Встал у нее на пути. Она увидела его, ибо искала глазами.

– Скорее! Скорее! Идемте! – сказала она, увлекая его в гримерную, нисколько не заботясь о многочисленных поклонниках ее восходящей славы, шептавших перед закрытой дверью:

– Какой скандал!

Рауль тут же упал к ее ногам. Он поклялся, что уедет, и умолял не отнимать более ни часа у обещанного ею безоблачного счастья. Она не стала сдерживать своих слез. Они обнялись, словно убитые горем брат с сестрой, которых поразило общее несчастье, и вот они встретились, чтобы оплакать чью-то смерть.

Внезапно Кристина освободилась от нежных и робких объятий молодого человека, прислушиваясь, казалось, к чему-то неведомому, и жестом указала Раулю на дверь. Когда он уже был у порога, она сказала, но так тихо, что виконт скорее угадал, нежели услышал ее слова:

– До завтра, мой дорогой жених! И будьте счастливы, Рауль… Сегодня я пела для вас!..

На следующий день он вернулся.

Но увы! Два дня отсутствия разрушили очарование их милой лжи. Встретившись, как всегда, в гримерной, они смотрели друг на друга, однако их грустные глаза ничего уже не говорили. Рауль едва сдерживался, чтобы не закричать: «Я ревную! Ревную! Ревную!» Но она все-таки услыхала его и сказала:

– Давайте погуляем, мой друг, свежий воздух пойдет нам на пользу.

Рауль решил, что она хочет предложить ему прогулку за город, подальше от этого величественного монумента, который он ненавидел, словно тюрьму, в ярости чувствуя к тому же, как в ее стенах разгуливает тюремщик, тюремщик по имени Эрик…

Но она привела его на сцену и усадила на деревянный край фонтана, среди сомнительного покоя и не менее сомнительной свежести первых декораций следующего спектакля; в один из недавних дней она бродила с ним, держа его за руку, по пустынным аллеям сада, вьющиеся растения которого были вырезаны ловкими руками декоратора, как будто настоящие небеса, настоящие цветы, настоящая земля навсегда оказались для нее под запретом, и она навеки обречена дышать лишь атмосферой театра! Молодой человек не решался задавать никаких вопросов, ибо ему сразу становилось ясно, что она не может на них ответить, а ему не хотелось доставлять ей лишние страдания. Время от времени появлялся пожарный, издалека наблюдая их грустную идиллию. Иногда она храбро пыталась обмануть и себя и Рауля фальшивой красотой этой картины, придуманной ради создания иллюзии у людей. Неизменно живое воображение Кристины расцвечивало ее ослепительными красками, с какими природа, утверждала она, не может сравниться.

Она восторгалась, а Рауль тем временем тихонько сжимал ее трепетную руку.

– Взгляните, Рауль, – говорила она, – эти стены, деревья, беседки, нарисованные на полотне, были свидетелями самой возвышенной любви, ибо она придумана поэтами, намного превосходившими обычных людей. Согласитесь, мой милый Рауль, что нашей любви здесь самое место, потому что она тоже придумана и – увы – тоже всего лишь иллюзия!

Опечаленный, он не отвечал. И она продолжала:

– На земле нашей любви слишком грустно, так поднимем ее на небеса!.. Посмотрите, как здесь это легко!

И она увлекла его выше облаков, в дивное переплетение решеток, ей нравилось доводить его до головокружения, пробегая перед ним по хрупким мосткам колосников, средь множества тросов, соединявшихся между собой роликами, лебедками, барабанами, посреди самого настоящего воздушного леса рей и мачт. Если он колебался, она говорила, очаровательно надув губки:

– Вы же моряк!

Затем они снова спускались на твердую землю, то есть в какой-нибудь вполне нормальный коридор, и он приводил их к смеху и танцам в царстве юности, которую одергивал строгий голос: «Мягче, барышни!.. Следите за пуантами!..» Это класс девочек, тех, кому не больше шести лет или скоро исполнится девять-десять, хотя у них уже декольте, легкая пачка, белые панталоны и розовые чулки, и они работают, работают своими маленькими натруженными ножками в надежде стать ученицами первой и второй ступени кордебалета, корифеями, фигурантками, прима-балеринами, увешанными бриллиантами… А пока Кристина раздавала им конфеты.

В другой день она привела его в просторный зал своего дворца, забитый пестрыми лохмотьями, старыми рыцарскими вещами, и произвела смотр неподвижных, покрытых пылью призрачных воинов. Девушка обращалась к ним с добрыми словами, обещала, что они снова увидят ослепительно-яркие вечера и музыкальные шествия перед сияющей рампой.

Так водила она Рауля по своему королевству, которое было поддельным, но огромным, простиравшимся на семнадцать этажей – от первого до самой верхушки – и населенным целой армией подданных. Она шествовала мимо них, словно пользующаяся всеобщей любовью королева, поощряя работы, присаживаясь на складах, давая разумные советы мастерицам, руки которых останавливались в нерешительности, не отваживаясь кроить богатые ткани, которым надлежало украшать героев. Жители этой страны знали все ремесла. Были там сапожники и ювелиры. И все научились ее любить, ибо она проявляла интерес к тяготам и маленьким странностям каждого из них. Ей известны были забытые уголки, где тайно проживали старые семейства.

Она стучала к ним в дверь и представляла Рауля как очаровательного принца, который просил ее руки, и оба они садились на какой-нибудь источенный червями аксессуар, слушая легенды Оперы, как прежде, в детские годы, слушали старинные бретонские сказки. Эти старики ничего, кроме Оперы, не знали и не помнили. Они проживали там с незапамятных времен. Исчезнувшее руководство забыло о них; дворцовые революции их не касались; снаружи вершилась история Франции, они этого не замечали, зато и о них никто не вспоминал.

Так уходили драгоценные дни; проявляя чрезмерный интерес к вещам посторонним, Рауль с Кристиной неловко пытались таким образом скрыть друг от друга единственную мысль, тревожившую их сердца. К тому же Кристина, до тех пор казавшаяся более сильной, стала вдруг проявлять невероятную нервозность. Во время их экспедиций она то принималась бежать без всякой причины, то вдруг останавливалась, и ее рука, мгновенно становившаяся ледяной, удерживала молодого человека. Порой ее взгляд преследовал воображаемые тени. Она кричала: «сюда», потом «туда» и опять «сюда», задыхаясь от смеха, который нередко заканчивался слезами. Рауль пытался в таких случаях заговорить, ему хотелось, несмотря на все свои обещания и обязательства, расспросить ее. Но прежде чем он успевал задать вопрос, она с лихорадочным возбуждением отвечала:

– Ничего!.. Клянусь вам, все в порядке.

Однажды, когда на сцене они проходили мимо открытого люка, Рауль, склонившись над темной бездной, сказал:

– Вы показали мне верхнюю часть вашего королевства, Кристина. Но столько странных историй рассказывают о подземной. Давайте спустимся?

Услыхав это, она обняла его, словно опасаясь, что он исчезнет в черной дыре, и тихо сказала с дрожью в голосе:

– Никогда!.. Я запрещаю вам спускаться туда!.. И потом, это не мое!.. Все, что под землей, принадлежит ему!

Рауль заглянул ей в глаза и жестко спросил:

– Значит, он обитает внизу?

– Я не говорила этого!.. Кто вам сказал подобную вещь? Пойдемте! Бывают минуты, Рауль, когда я спрашиваю себя, в своем ли вы уме?.. Вам все время слышатся невозможные вещи!.. Пошли! Пошли! – Она буквально тащила его, ибо он упрямо хотел остаться возле люка, эта дыра притягивала его.

Внезапно люк захлопнулся, причем до того неожиданно, что они даже не заметили руки, которая привела его в движение, и остались стоять, ошеломленные.

– Может, это он? – произнес наконец Рауль.

Она пожала плечами, но вид у нее был неуверенный.

– Нет-нет! Это закрывальщики люков. Надо же им что-то делать. Они открывают и закрывают люки без всякой причины. Это как закрывальщики дверей – надо же им как-то проводить время.

– А если это он, Кристина?

– Да нет же! Нет! Он заперся! Он работает.

– Вот как, он работает?

– Да, не может же он открывать и закрывать люки и одновременно работать. Не стоит беспокоиться. – Но говорила она это с дрожью.

– Над чем же он работает?

– О! Над ужасной вещью!.. Так что мы можем быть спокойны!.. Когда он занят этим, то ничего не видит; он не ест, не пьет, не дышит много ночей и дней… Это живой мертвец, у него нет времени забавляться с люками! – Она снова вздрогнула и, прислушиваясь, склонилась над люком…

Рауль не останавливал ее. Он умолк, опасаясь теперь, что звук его голоса заставит ее вдруг задуматься, оборвав столь непрочную нить откровений.

Она все еще обнимала его не отпуская… И тоже вздохнула:

– А если это был он?..

– Вы боитесь его? – робко спросил Рауль.

– Да нет же! Нет! – отвечала она.

Молодой человек, не скрывая, невольно пожалел ее, как жалеют существо впечатлительное, которое все еще находится во власти недавнего сна. Всем своим видом он будто говорил: «Я же здесь, с вами!» И почти бессознательно принял угрожающую позу. С удивлением взглянув на него – этакое олицетворение мужества и доблести, – Кристина мысленно, казалось, дала реальную оценку его рыцарской отваге. Она поцеловала бедного Рауля, как сестра, которая в порыве нежности поблагодарила бы его за то, что он по-братски сжал свой маленький кулак, дабы защитить ее от возможных опасностей, неизбежно подстерегающих нас на жизненном пути.

Рауль понял и покраснел от стыда. Он счел себя таким же слабым, как она, и думал про себя: «Она уверяет, что не боится, но с дрожью уводит нас от люка». И это была сущая правда. На другой день и во все последующие дни они уносили свою игрушечную целомудренную любовь подальше от люков, пряча ее чуть ли не под самой крышей. Волнение Кристины возрастало по мере того, как бежало время. Однажды она пришла во второй половине дня с большим опозданием – лицо бледное, глаза покраснели от отчаяния, – и Рауль решился на крайнее средство, без обиняков заявив ей, что отправится на Северный полюс лишь в том случае, если она доверит ему секрет мужского голоса.

– Молчите! Ради бога, молчите. Что будет, если он услышит вас, несчастный Рауль! – И с растерянным видом Кристина стала оглядываться по сторонам.

– Я вырву вас из-под его власти, Кристина, клянусь вам! И вы перестанете думать о нем.

– Но разве это возможно?

Она позволила себе выразить такое сомнение, что само по себе выглядело поощрением, и увлекла молодого человека на последний этаж театра, «на самую верхотуру», там-то уж они были далеко, очень далеко от люков.

– Я спрячу вас где-нибудь на краю земли, куда ему не добраться. Вы будете спасены, и тогда я уеду, раз вы поклялись, что никогда не выйдете замуж.

Схватив Рауля за руки, Кристина сжала их в неудержимом порыве. Но снова забеспокоившись, повернула голову.

– Выше! – только и сказала она. – Еще выше! – И потащила его на самый верх.

Он с трудом поспевал за ней. Вскоре они очутились под самой крышей, в лабиринте строительных конструкций. Они пробирались меж арок, стропил, подпорок, каких-то стен, скатов и наклонов; перебегали от балки к балке, как в лесу от дерева к дереву, но только с чудовищными стволами…

И несмотря на все свои предосторожности, девушка не увидела – хотя поминутно оглядывалась назад – некую тень, которая следовала за ней, словно ее собственная тень, останавливаясь вместе с ней и снова трогаясь в путь, когда трогалась в путь она, не делая при этом ни малейшего шума, как и положено тени. Рауль тоже ничего не заметил, ибо, когда впереди шла Кристина, его ничуть не интересовало, что происходит сзади.