Люди любят вот это все. Они не хотят, чтобы чья-то жизнь закончилась легко и просто. Они будут тосковать, напоминать себе и всему миру о том, что они потеряли.

Ванери решила устроить похороны. Да и не было другого выбора. Гирру Герье был главным сурии огня, а с такой должностью нельзя избежать почестей даже после смерти.

Нуске никогда не доводилось бывать на похоронах. Он видел миллион смертей, но ни разу не был свидетелем того, что происходит после. Не видел, как были погребены его отец и мать, не знал, что следует делать с прахом Вьена, не задумывался о том, что станет с его собственным безжизненным телом.

Возможно, по этой причине он ненароком размышлял, есть ли в этом какой-либо смысл.

Человек уже мертв, так к чему эти пляски, песни, слезы и разговоры? Почему нельзя было отдать дань уважения живому, а не мертвому? Есть ли в этом какая-то крупинка лицемерия?

Однако Оанн на подобный вопрос только покачал головой и твердо сказал:

– Похороны проводят не для мертвых, а для живых. То, что мы делаем для друзей и близких, – этого всегда недостаточно. Всегда есть то, что мы не сказали, то, чего не сделали. Поэтому похороны проводят, чтобы ты мог жить дальше, а не для упокоения мертвого.

Нуска согласно кивнул и ответил:

– Мертвому действительно все равно. Даже если допустить, что он каким-то образом слышит и видит происходящее здесь, после смерти ему не до этого. Если он видит и слышит нас, то он видит и слышит все. Новое место, новое состояние. Ему не до собственных похорон.

Произошедшая трагедия унесла многие жизни. Слуги в поместье Нарида погибли, огонь забрал с собой даже нескольких стражников-сифов, чья магия не совладала с пламенем.

Внезапная смерть сильного сурии могла повлечь за собой гибель сотен людей. Когда Нуска жил в трущобах, он часто слышал подобные разговоры и сплетни. Стоило одному знатному господину ранга сурии умереть, как вместе с ним погибала вся его семья, дети, слуги, стража и даже домашние любимцы со скирами. Жители трущоб частенько вздыхали и сходились во мнении, что быть простым человеком не так уж и плохо. Вот так подавишься куском хлеба, помрешь, а твоя семья хотя бы останется в живых.

У Нуски все плыло перед глазами, когда он наряжался. Ему позволили посетить похороны только благодаря Ванери Герье – будущей сурии огня, которой едва исполнилось шестнадцать лет. Она с такой легкостью устроила все за сутки, что ни у кого не осталось сомнений в том, что она сможет управлять Арцентой.

Оанн помогал Нуске одеться. Сам же лекарь так глубоко ушел в свои мысли, что не видел и не слышал ничего вокруг.

Он думал… что для сурии взять и умереть – это недоступная роскошь. Вероятно, только поэтому Син все еще оставался в живых. В семьях сурии детей учили не только тому, как правильно жить, но и как правильно умереть, иначе бы весь Скидан уже погряз в трупах.

«Чувствовать ответственность не только за свою жизнь, но и за смерть… разве это не тяжело? Правильно ли поступил Гирру? Могу ли я судить его за гибель этих людей? Кого я должен винить? Кого? Только если…»

Нуска запрокинул голову и посмотрел в окно. Смеркалось. Приятный теплый ветерок проник через открытые ставни и принес с собой запах цветущей груши. Но Нуска не хотел наслаждаться яркими закатными красками, стихающим пением птиц и нарастающим стрекотом насекомых. Как только в небе появились первые звезды, он с ухмылкой подумал: «Кого же я могу винить, кроме самих духов?»

Нуска считал, что человек волен свободно распоряжаться своей жизнью. Жить или умереть? Разве хоть кто-то, кроме владельца тела, имеет право решать это? Если человек решил умереть, значит, такова его воля. И никто не может оспорить его решение.

Нельзя ограничивать свободу человека и его право на жизнь и на смерть, но…

Нуска так сильно сжал кулаки и впился ногтями в кожу, что пошла кровь.

Но… Нуска отказывался мириться с той болью, которую приносила чужая свобода.

Арценты всегда проводили похороны в то время, когда вечер перетекает в ночь, потому что обряд сопровождался у их народа огненным представлением. Арценты считали, что чем больше людей увидят пламя угасшей жизни арцента, тем дольше его будут помнить.

«Гирру прекрасно справился с этим и без вас, – покачав головой, подумал Нуска. – Уж сожжение дворца первого помощника вместе со всеми слугами забудут не скоро».

По пути к главной площади Нуска вдруг сильно закашлялся. Привалившись спиной к стене, он ужасно кашлял и прикрывал рот рукой.

Оанн тут же оказался рядом и поддержал своего господина за локоть. Его обеспокоенный голос звучал у самого уха:

– Господин Нуска! Что с вами?! Вы плохо себя чувствуете? Мне позвать лекаря?!

Но Нуска не мог ответить до тех пор, пока не почувствовал привкус крови, а из его рта не хлынул поток… густой золотой жидкости.

– Господин Нуска… это ваша кровь?..

Оанн не поверил своим глазам. Он провел пальцем по ладони Нуски, потер перепачканный в крови палец, даже попробовал на вкус.

– Это… действительно ваша кровь… Но почему она выглядит как расплавленное золото? Вы чем-то больны?

Нуска вдруг ухмыльнулся. Достал из сумы платок и протер руки, а затем поднялся. Он ни слова не сказал Оанну, вместо этого медленным шагом направился к площади, куда постепенно стягивались все жители Эрьяры.

С высокого помоста уже вещала Ванери, будущая главная сурии огня. Несколько сотен людей внимали ей, высоко подняв факелы. Сотни огней тянулись к небу, бросая золотые блики на хмурые лица собравшихся. Пахло гарью, вечерней прохладой и цветущей грушей.

– Ни моя мать, ни мой отец не смогли вынести бремени имени Гирру. Я считаю, что пришло время всему Скидану узнать, почему умер мой отец. Он не был слабаком или умалишенным. Он был сильным сурии и заботливым отцом. Гирру Герье хорошо справлялся со своими обязанностями: он откликнулся по первому зову Эрьяры и предоставил войска столице, благодаря чему мы смогли одержать победу в Бессонной войне. Он снес стену, которая отделяла высшие сословия от низших. Гирру Герье заботился о своем народе, о стране, о семье.

Но духи вмешались в судьбу моей матери, Жери Герье, а также в судьбу моего отца. Они даровали им имя – Гирру, – которое было тяжелее всех прочих. В своих руках они держали силу, способную менять судьбу, но разрушавшую их разум.

И сегодня, находясь перед вами, я нарекаю себя их наследницей. Только я, наблюдавшая за ними с рождения, только я, их дочь, кровь их крови, способна поднять это имя из грязи, очистить его и заставить засиять вновь.

С сегодняшнего дня я нарекаю себя Ванери Гирру Герье. Я исполню то, что было завещано, вместо моих родителей. Я прославлю Арценту и весь Скидан.

Возложите свои факелы на костер во имя моего отца, Гирру Герье, и меня, его дочери, что теперь восславит наше общее имя в летах.

По телу Нуски бежали мурашки. Щуплая девушка, которая возвышалась над толпой, внушала уважение. Подобно духу-воителю, она воздела свой факел, а затем бросила его в костер. Пламя вспыхнуло до самих небес.

Нуска продолжал смотреть, как Ванери в длинном красном платье спускается вниз, а затем берет в руки чашу, наполненную прахом отца. И вместе с этой чашей она бесстрашно ступает в огонь.

На секунду лекарь так испугался, что сердце застряло в глотке. Он стал подпрыгивать, пытаясь за головами других собравшихся увидеть, что происходит.

Через несколько секунд совершенно нагая девушка выступила из огня. На нее тут же накинули красный плащ. Ванери опустилась на колени и произнесла последние слова:

– Отец, я продолжу твой путь. Я не позволю твоему имени бесследно исчезнуть. До последнего своего дня я буду беречь Арценту в память о тебе.

Прах Гирру был сожжен. Люди падали на колени, мысленно обращаясь к Гирру Герье. Среди них было много арцентов – их лица были настолько угрюмыми, словно вместе с останками главного сурии огня они сжигали частички самих себя.

Нуска опустился на колени вслед за всеми. Как бы ему ни хотелось плакать – слез больше не осталось. Как вдруг… маленький красный цветок, кружась, упал Нуске прямо на колено. Лекарь нахмурился, потыкал его пальцем, а затем… цветок развернулся, став маленьким пергаментом.

Нуска расправил его, прочитал письмена, начертанные чуть ли не кровью… и только тогда заплакал. Он улыбался, закрывал лицо руками и плакал. Ему не хотелось, чтобы кто-то видел его улыбку: все-таки он на похоронах… хоть и ненастоящих.

«Дорогой Нуска,

я просто малодушно сбежал. Однако ты можешь счесть это и за мою смерть. Я не хочу быть главным сурии огня, я не хочу жить во дворце, я больше никогда не хочу убивать. Я даже не хочу убивать дарвельцев или Тиаму.

В тот момент, когда ты будешь читать это письмо, я буду уже на корабле в Сонию. Пожалуйста, не ищи меня. Я хочу забыть о своей прошлой жизни, я ненавижу Гирру Герье, ненавижу свое имя и свой род.

Я действительно слишком долго думал о том, чтобы закончить все самоубийством. Но я нашел другой выход.

Я буду трусом. Живым и свободным трусом.

Если вдруг ты окажешься в Сонии и тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, то я взял себе имя дяди. Теперь меня зовут Галан. Просто Галан.

Я надеюсь, что… до встречи в следующей жизни».

Нуска с трудом дождался конца церемонии. Как только подали спиртное, он стал напиваться, как в последний раз. Однако даже в таком состоянии он никому не выдал правду. Игнорируя все, что говорит Оанн, Нуска развалился у костра и смотрел, как языки огня лижут небо, как искры летят, а дым поглощает кислород. В этот момент Нуска мечтал. Он мечтал о том, чтобы Син тоже бросил все и сбежал. Чтобы он оставил на произвол судьбы страну, друзей, даже его, Нуску, и сбежал куда глаза глядят. Туда, где его никто не знает, туда, где от него ничего не ждут. Туда… где он будет свободен от оков своего имени.

«Гирру, я… так восхищен твоей трусостью. Я молю духов о том, чтобы ты был счастлив. Чтобы ты жил и никогда больше не вспоминал о Скидане».

Наконец Нуска тяжело вздохнул и поднялся. Поймав на себе обеспокоенный взгляд Оанна, лекарь лишь кивнул и молча направился в сторону своего временного обиталища – камеры. Ему разрешили выйти лишь на время похорон.

Стоило Нуске, растолкав толпу, выйти с главной площади и направиться в сторону тюрьмы, как из переулка шагнула фигура, укрытая черным плащом. Увидев, как в темноте загорелись два голубых глаза, Нуска лишь махнул Оанну рукой и сказал:

– Отправляйся вперед меня.

– Господин Нуска, сейчас не лучшее время, чтобы разгуливать…

– Кто мы такие, чтобы перечить воле самого эрда? – с усмешкой парировал Нуска и уверенно направился к Сину.

– Нуска.

– Эрд, – с улыбкой поздоровался лекарь.

– Не мог бы ты составить мне компанию? – неуверенно спросил властитель Скидана.

– В чем угодно, эрд, – снова кивнул Нуска, а затем взялся за локоть Сина и повис на нем.

– Я просто хочу, чтобы ты был рядом… – снова пробормотал он, а затем замолчал, видя, что Нуска слишком пьян, чтобы вникать в суть.

– Об этом даже не нужно просить.

Вдвоем они вышли за пределы города, спустились вниз по склону, пересекли поляну и поднялись к лесной опушке. Здесь, на краю склона, росли груши, что сводили с ума одним своим ароматом. Лепестки цветов запутались в волосах двух мужчин. Казалось, утопающий в гари город остался далеко-далеко.

Звезды загорались, освещая дорогу. Син остановился, как только они подошли к густым зарослям можжевельника.

Сначала Нуска услышал топот, а затем увидел, как из густой чащи вылетел зверь Сина – белый волчак. Волчи прильнула к своему хозяину, а он ласково гладил ее по спине.

Наконец Син заговорил:

– Мне… придется расстаться с Волчи. Она больше не в безопасности рядом со мной. Никто и ничто рядом со мной… – Син не договорил, помолчал несколько секунд, чтобы взять себя в руки, а затем продолжил: – Волчи – моя семья. Возможно, я больше никогда не встречусь с ней. Я бы хотел, чтобы ты был рядом.

Нуска непонимающе уставился на Сина. Он не мог взять в толк…

«Зачем ты это делаешь? Зачем ты разбиваешь себе сердце? Зачем ты делаешь себя несчастным? Ты правда веришь в то, что от твоего горя всем существам вокруг достанется больше радости?»

Но Нуска не решился задать хотя бы один из этих вопросов вслух.

Син наклонился, прислонившись лбом ко лбу волчака. Казалось, они разговаривали. Через несколько минут Волчи вскинула голову и лизнула эрда в лицо, а затем развернулась и бросилась в лес.

Зверям не нужно чье-либо позволение, чтобы быть свободными.

Син стоял как изваяние. Ни эмоций на лице, ни слов. Нуска подошел и обнял эрда. Так продолжалось несколько минут. Лекарь не выдержал затянувшегося молчания и спросил:

– Что она сказала?

– Сначала она отказалась уходить. Я ответил, что она должна сделать это ради своих будущих щенков. Что я не волчак, моя жизнь коротка, я умру раньше, чем она.

– Тогда…

– Она ответила… что я навсегда останусь ее щенком. И что у меня сердце настоящего волчака.

Син не плакал, но его глаза были красными. Нуска кожей чувствовал те иглы, что сейчас впивались в сердце эрда.

Сдерживая дрожь в голосе, Нуска лишь крепче обнял эрда и сказал:

– Син, поплачьте. Расскажите все, что у вас на душе.

– Я не могу.

– Можете. Я не смотрю на вас. Никто не увидит и не узнает. Просто говорите обо всем, что приходит вам в голову.

Вдали кричали совы. Нуска слушал шорох травы, шелест листвы и биение сердца Сина, пока наконец не раздался шепот:

– Нуска, я… не знал отца. Он желал моей смерти. Я искалечил собственную мать, когда родился. Тогда в Рире… я не сказал ей правду не потому, что хотел быть праведным в ее глазах. А потому, что она бы не пережила этого. Всю жизнь она мучилась и искала оправдание своим мучениям. Она хочет верить, что страдала ради того, чтобы великий правитель появился на свет. Но правда в том… что у страданий нет оправдания. У страданий нет цели. Ничто не может оправдать одну искалеченную человеческую жизнь. Даже будь я и правда великим и праведным эрдом, моя мать все равно страдала зря. Ведь страдания просто существуют.

– Это так, – еле слышно ответил Нуска и зажмурился, сдерживая слезы.

– Волчи же… моя вторая мать. Никому, кроме тебя, я не говорил об этом. Все считают ее моим любимцем, верховым зверем, но для меня она… мать. Она кормила меня, оберегала, растила как своего щенка. Я не могу подвергать ее опасности. Но, Нуска, мне так больно… Словно теперь в целом мире мне больше не на кого положиться, словно…

Син закусил губу и замолчал. Нуска чувствовал, что эрд дрожит, но продолжает сдерживать слезы.

– Син, если вы не хотите плакать, то я сделаю это за вас.

И тогда Нуска уткнулся в плечо Сина и заплакал. Увидев это, эрд прокусил губу до крови, а затем уронил голову на плечо Нуски и последовал его примеру. Так они и стояли в обнимку, уткнувшись в плечи друг друга и обливаясь слезами. Правильно ли это было, постыдно ли – неважно, ведь в этом глухом месте никто их не видел.

Оправданы ли жертвы, на которые идет Син? Может ли он просто сбежать, как сделал Гирру?

«Нет и нет», – подумал Нуска и заплакал еще сильнее.