Среди самых болезненных воспоминаний о той тюрьме – пытки моих учеников. Более десяти семинаристов (большинство из них мои ученики) и несколько студентов университета, также посещавших мои занятия, находились в этом застенке. Я стал свидетелем истязаний некоторых из моих ближайших учеников – тех, с кем мы проводили тайные собрания.

Среди таких людей был Сейед Аббас Мусави Кучани (позже он мученически погиб в ирано-иракской войне). Его поместили в 15-ю камеру, рядом с моей. Другой мой ученик, шейх, сидел в 13-й камере. Обоих арестовали за распространение листовок. Мой же арест был связан с другим делом и не имел к ним отношения.

Шейх из камеры 13 под ударами кнута дал признательные показания – о том, что листовки он получал от Мусави. Признание в результате таких зверских пыток – дело обычное, и за него человека нельзя обвинять. Но Мусави признаться не мог, так как его признание провело бы к громадной трагедии: под удар попали бы люди из верхних эшелонов движения. Вопрос был очень чувствительным и опасным, и не было иного пути кроме как держаться.

Шейха из 13-й столько били по ногам, что на подошвах возникли незаживающие язвы; возможно, их следы и сегодня остаются. А Мусави били и пытали ещё сильнее. Возвращаясь из пыточной камеры, он стонал так, что его стоны разрывали сердце. Палачи пытали его зверским и не имевшим прецедента образом. Однажды его увели на пытку, после которой вернули в камеру. Однако уже через час вновь дёрнули в пыточную, после которой опять вернули. Пришёл час ночного отбоя, а его опять вызвали и пытали, и вернули… И посреди ночи вновь потащили в пыточную. Днём и ночью я слышал его вопли и стенания, и каждый его крик прожигал огнём мою душу. Его истязали невероятно зверским, отвратительным способом, чему не было других примеров.

Единственным утешением для духа Мусави в этой тюрьме было услышать по возвращении в камеру мой голос из соседней – то, как я читаю аяты из Корана. А я обычно выбирал для декламации такие аяты, которые были бы целебным бальзамом на его раны и утешением для его духа; которые укрепили бы его решимость. Иногда в том же ритме чтения Корана я обращался к нему по-арабски и говорил ему о Всевышнем и о терпении.

Начальство тюрьмы решило отделить Мусави от того шейха, и Мусави перевели в камеру на противоположной стороне. Там он оказался один, и некому было дать ему утешение. Поэтому он начал прибегать к разным уловкам, чтобы оказаться рядом со мной и услышать мой голос.

На ногах его возникли незаживающие раны от пыток, и ходить он не мог; чтобы добраться до туалета, вынужден был передвигаться, сидя на ягодицах. Здесь имелись два туалета, один ближе к его новой камере, второй ближе к моей. Хитрый приём Мусави заключался в том, что он просил надзирателя: «Видишь, у меня ноги повреждены, и этот туалет не подходит мне (он показывал на тот, что рядом с его камерой), мне нужно вон к тому!» (и показывал на туалет рядом с моей камерой.)

Надзиратели тут были из простых солдат, которые в большинстве сочувствовали заключённым, особенно тем, у которых были телесные повреждения. Я даже видел, как один из них взвалил Мусави на спину и донёс до нашего умывальника.

Первый этап был пройден: ему разрешили добраться до туалета вблизи моей камеры. Выйдя из туалета, он говорил надзирателю: «Я хочу совершить таяммум – сухое очищение, так как раны не позволяют омовения водой…» Потом говорил так: «Возле туалета песок нечистый, я должен вон оттуда взять» (и указывал на землю рядом с моей камерой).

Надзиратель и это разрешал. Тогда Мусави приближался к моей двери и совершал таяммум с помощью песка, в то же время говорил со мной по-арабски, в манере, похожей на молитву. Любой, кто слышал, но не понимал арабского, думал, что он читает молитву!

Из его слов, которые я помню, были вот такие, сказанные мне по-арабски: «Господин… Привет вам и милость Аллаха и благословения Его… Знали бы вы, какие муки я терплю… Если я умру в таком состоянии, буду ли я причислен к шахидам?»

Закончив сухое омовение, он вытягивал ноги, показывая этой позой, что неспособен двигаться. Надзиратель торопил его: «Скорее! Скорее…» Он отвечал: «Я не в силах… Дай мне отдохнуть немного». И надзирателю приходилось дать разрешение.

Когда заканчивал говорить Мусави, я начинал давать мои ответы по-арабски, тоже в ритме молитвы. Говорил: «Терпи, о мужественный Сейед!.. Держись… Держись до тех пор, пока палачи не потеряют надежду тебя сломить… Ничего не говори, и обязательно Господь Всевышний поможет…»

И я продолжал увещевать его до тех пор, пока он не воспрянет духом и не вернётся в свою камеру. Такой трюк он повторял не единожды.

Рассказанное лишь один образец моего ученика, подвергшегося пыткам в этой тюрьме; а примеров таких было много.