Мне выдали два одеяла. Погода становилась холоднее. Близился закат, а я еще не совершил намаз. Я попросил разрешения совершить омовение. Мне позволили подойти к водопроводному крану. Проходя мимо дверей других камер, я понял, что там кто-то есть, и догадался, что они пытаются разглядеть меня через щели в дверях или в дверном глазке. Из одной камеры послышался слабый дрожащий голос, заключённый называл своё имя. Так я узнал, что один из наших боевых соратников арестован в тот же день или днём раньше. Я почувствовал, что настроение узников подавленное, и начал говорить с надзирателем нарочито громким голосом, чтобы немного подбодрить собратьев по оружию. Например, я спросил, где находится место для омовения, затем спросил о направлении на киблу. Помню, когда я спросил о кибле, один из охранников ответил: «В сторону угла» (имея в виду угол камеры). Я громко ответил: «Да, угол камеры всегда является киблой!» Это был намек на то, что сердце верующего всегда обращено к Богу – угол камеры для верующего подобен священной Мекке, которая, согласно Корану, расположена в безжизненной долине.

Один из надзирателей потребовал у меня снять чалму. Я отказался, он настаивал: «Таковы тюремные правила». Я ответил: «Я не признаю этих правил. Ни в одной предыдущей тюрьме я не сдавал свою чалму. Иди и спроси у своего начальства».

Всё это я говорил, повысив голос, чтобы меня слышали находящиеся в камерах и чтобы укрепился их дух. Слышание таких речей обычно успокаивает мятущуюся душу. Громким голосом я также возглашал при намазе… Азан, икамат, молитвы-зикр, поклон-руку, поклон-суджуд… Когда я закончил намаз, я пришёл в себя и погрузился в длительное размышление: по какой причине меня арестовали?

Имелось множество поводов для ареста, но какой именно побудил их к действию? Какие обстоятельства для них открылись?

У меня было множество тайных встреч – занятия с семинаристами, для которых я писал уроки, затем объяснял их и раздавал для размножения на копировальном аппарате. Эти уроки вращались вокруг революционных и исламских концепций, из которых мы черпали идеи для революционного движения.

На одних занятиях присутствовало шесть семинаристов, на других – трое, а на третьих – всего один, афганец, который позже пал мучеником от рук коммунистического режима Афганистана, уничтожившего многих афганских ученых.

У меня также были конспиративные встречи со школьниками и студентами, с торговцами, а также рабочие собрания, где мы с некоторыми семинаристами анализировали политическую ситуацию и принимали необходимые решения – например, о публикации листовок, их отправке в Кум или получении материалов оттуда.

Как я уже говорил, у меня была связь с подпольной группой, ведущей вооруженную борьбу против режима.

В чем же причина моего ареста? Раскрыли ли они одну из этих встреч? Или дело в моих публичных лекциях по толкованию Корана и исламским концепциям?

Особое беспокойство вызывали тайные собрания – ведь их невозможно было оправдать перед органами безопасности.

Я попросил у Аллаха прощения, положился на Него и искал у Него защиты. Оглядев камеру, я вспомнил предыдущие тюрьмы. Я понял, что уже привык к тюремной жизни и сроднился с ней. На тот момент я не видел разницы между этой тюрьмой и предыдущими.