Когда я ещё был в одиночке (до перевода в большую комнату), наступил священный месяц рамадан. Моё сердце наполнилось радостью – с детства я любил это время, когда повседневная жизнь преображается, а постящийся испытывает особую духовную сладость.

И вот прошёл первый день священного месяца, наступило время разговенья. Но мне ничего не принесли: ни в армейской среде, ни в армейской тюрьме рамадан не был предусмотрен. И я прочёл намаз и отправился в путешествие в мир воспоминаний – особенно о разговеньях и о той радости, которую испытывают разговляющиеся. Поистине, это минуты ликования и блаженства – сесть за стол ифтара с членами семьи, перед кипящим самоваром. Вспомнил я и о пище ифтара: лёгкой и подаваемой небольшими порциями, в особенности о макуте – фирменном мешхедском блюде из воды, крахмала и сахара, которое моя жена готовила искусно… И тут я внезапно пришёл в себя и попросил прощения у Всевышнего. Наверное, все эти воспоминания породили во мне чувство голода, а может, одиночество. Но я напомнил себе о терпении.

Через полчаса после заката я получил большую кружку чая, а ещё через некоторое врем принесли ужин, малосъедобный, душа к нему не лежала. Всё же я кое-что съел, прочее оставил на утро. Перед рассветом с отвращением доел эту еду, ведь она по сути своей была плоха, а к утру стала ещё хуже. Так прошёл первый день рамадана.

Во второй день надзиратель сообщил, что для меня есть передача. Это оказались обильные угощения для ифтара – жена смогла передать целый набор блюд, которых хватило бы на несколько человек. В тот же день доставили чайные принадлежности. С тех пор каждый вечер я получал щедрые передачи, делясь излишками с другими заключёнными.

Вечера и ночи месяца рамадан давали мне возможность декламировать Коран и молиться различными молитвами. Я помню, что во время праздника окончания поста я читал допускаемую шариатом молитву – тысячекратное «Хуа Аллах»[71], которая состоит в том, что в первом ракате после хвалы тысячу раз прочитывают из суры «Искренность».

Это был уже второй мой рамадан за решёткой. В первом заключении я провёл лишь половину священного месяца, здесь же – весь период поста от начала до конца. Позже, в пятой тюрьме (о чём расскажу отдельно), мне вновь довелось встретить весь рамадан в неволе. И хотя испытания были тяжки, особенно в том последнем заточении, каждый такой месяц становился для меня поводом для воспитания духа, для особенного внимания к Творцу и для размышлений над аятами Корана и их высоким смыслом. Всё это для меня было весьма полезным. И большинство записей, которые я сделал в этой тюрьме, были связаны с благословенными днями поста рамадан.

Во время этого заключения, как и предыдущего, я наблюдал ужасающее падение нравов среди заключённых из военной среды. Это разложение не было случайным – оно тщательно культивировалось. При тотальном досмотре всех передач, наркотики здесь циркулировали с поразительной свободой!

Мне доводилось слышать о попойках в камерах для сержантов, а в обеих тюрьмах я видел, как заключённые курили банг (гашиш), после чего, впадая в наркотический транс, бродили по коридорам, неся бессвязный бред.

Попадая в такие тюрьмы, здоровый молодой человек неизбежно развращался; обстановка была похожа на загнившее болото, и все – кроме тех, к кому Всевышний проявлял милость, – подвергались порочному разложению. А ведь это были тюрьмы военные, подчиняющиеся строгой дисциплине, что же говорить о гражданских!

Таким образом, мои усилия в тюрьме, в этой страшно загрязнённой атмосфере, я нацеливал на то, чтобы спасти всякого, кто нуждался в спасении. Незадолго до начала месяца рамадан я собрал заключённых и произнёс перед ними проповедь, напомнил им о смерти, загробном мире и о Страшном суде. И они мне дали слово, принесли клятву в том, что будут соблюдать пост. И действительно, в первый день пост держали, и на второй день продержались до полудня, но порочный воздух тюрьмы подточил их волю. Эффект моей проповеди закончился, и они перестали поститься! Я записал в тех моих заметках, кто держал пост лишь в первый день, а кто выстоял лишь до полудня второго дня…