Хотя я и вспомнил о том обработанном пропагандой военнослужащем, который обрадовался смерти Абдель Насера, но для показа идеологизированности военных того времени я перескажу другой эпизод.

Среди заключённых этой тюрьмы имелся тюркоязычный сержант, происходящий из провинции Иранский Азербайджан; за банальное правонарушение он был приговорён к шестимесячному сроку. В его распоряжение отдали небольшую площадку рядом с санитарной комнатой тюрьмы и разрешили там заваривать чай и продавать его заключённым. Я с ним говорил по-азербайджански, и на этой почве у нас возникло нечто вроде симпатии и дружбы. Военные люди собирались в этом месте и пили чай. Правда, я в этих посиделках участия не принимал, мне ещё не разрешили выходить из камеры. Да и вообще меня не тянуло в эту неподобающую обстановку, хотя я всё же входил в число отоваривающихся у сержанта. Он мне приносил чай в камеру, за что я тут же с ним расплачивался. Таким образом, сошлись три фактора: тюрьма, лингвистическая общность и то, что я был его постоянным покупателем, отсюда наше с ним общение.

Однажды утром, когда нам в очередной раз разрешили покинуть камеры и подышать воздухом во внутреннем дворе, я, по обыкновению, устроился в тенистом углу. Вскоре вокруг собрались несколько военных – мои постоянные слушатели, привыкшие к моим рассказам, в которых переплетались древние предания, свежие новости и меткие житейские наблюдения. В тот день беседа неожиданно коснулась темы сепаратистов. Хотя в те годы их влияние было почти незаметным, именно в 1946 году они активно проявили себя, организовав сепаратистское движение в Иранском Азербайджане. За время моего заключения в тюрьму поступила группа молодых людей, арестованных по обвинению в связях с этим движением. Причём режим Пехлеви раздувал эту историю.

Сержант, о котором я веду речь, вступил в наш разговор и высказался о сепаратистах очень резко, заявил, что он их убивал в то время, когда они – в 1325 году (1946) – образовали в Иранском Азербайджане независимое государство. И он обвинил саваковцев в том, что они с сепаратистами не поступают решительно, высказался так: «Если бы САВАК дала мне карт-бланш, – горячился он, – я бы их перестрелял одного за другим, тихо и незаметно! Но нет, эти саваковцы нянчатся с ними, кормят в тюрьме, дают спать спокойно!» Он не раз ругал САВАК, почему, дескать, ему не разрешают расстрелять заключённых сепаратистов!

Мне пришло в голову подшутить над этим человеком, и я спросил его: «А если САВАК тебе даст приказ застрелить меня, что тогда?» И он сразу, уверенным тоном, ответил: «Клянусь твоим предком, застрелю!»

Он поклялся моим предком, так как по моей чёрной чалме знал о моём происхождении от Великого Пророка. Кроме того, меня с этим человеком многое соединяло – как я уже говорил. И, вместе с тем, он с полной серьёзностью заявил: «Застрелю!»

В это же время в тюрьму бросили и группу студентов университета. В первый раз режим сделал этот шаг: арестовал мешхедскую университетскую молодёжь. Я отметил для себя это изменение и то, что в обществе появились новые протестующие, это меня обрадовало. Мне очень хотелось разузнать у них, что происходит вне тюрьмы, но возможности такой не представлялось.

Когда в тюрьму доставили эту молодёжь, понадобилась моя камера, и меня перевели из неё в большое помещение – рядом с выходом из тюрьмы, – которое использовалось для свиданий. В этой тюрьме количество камер-одиночек было ограниченным; между тем, я пробыл в ней уже два месяца или больше, и, с их точки зрения, оставаться мне там не было необходимости.