Через две недели, проведённые в тюрьме, я услышал голос одного из сержантов, провозглашающего: «Хорошая весть, хорошая весть… Умер Абдель Насер!» Острой болью отозвалась во мне новость.

Здесь небезынтересно будет указать на одну особенность нашего боевого исламского движения в Иране, а именно: мы испытывали одинаково сильную симпатию как к Сейеду Кутбу и его революционному исламскому учению, так и к убийце Кутба Гамалю Абдель Насеру! Я плакал, когда услышал о смертной казни Сейеда Кутба, а когда услышал о смерти Абдель Насера, тоже заплакал!

Наша приверженность Сейеду Кутбу не требует пространных объяснений – она самоочевидна. Этот мыслитель, сочетавший изысканность литературного стиля с глубиной коранического осмысления, ценой лишений и титанического труда явил миру Ислам во всей его революционной мощи и всеобъемлющей полноте. Его труды пробуждают в мусульманине законную гордость за свою веру, вознося его над суетой мирских соблазнов. В своих толкованиях он использует живой исламский язык, который находит отклик у последователей любых мазхабов, не вступая в противоречие с их религиозными убеждениями. Исключение составляют лишь некоторые положения, расходящиеся с вероучением тех, кто признает непорочность Имама Али, в частности – недостоверное предание о причинах ниспослания аята, запрещающего вино. Впрочем, я склонен извинить ему эту ошибку, ибо он сам не разделял убеждения о безгрешности Имама, особенно в период до установления запрета на вино. В целом же цитирование этого вымышленного хадиса свидетельствует о недостаточном понимании им истинной сущности Имама Али.

Что же касается нашей симпатии к Абдель Насеру, то ее причины носили скорее психологический, нежели идеологический характер. В Иране мы столкнулись с беспрецедентной по масштабам кампанией унижения религии и духовенства. Эта кампания нанесла тяжелый удар по моральному духу молодежи и интеллигенции, внушив им преклонение перед всесильными мировыми державами. В этой атмосфере пораженчества, перед лицом западной и американской экспансии, мы невольно тянулись к любому голосу, смело бросавшему вызов этим силам и говорившему с ними на языке силы и непоколебимости. Абдель Насер был из тех, кто говорил подобным тоном. Когда мы слышали, как Абдель Насер противостоит всем мировым деспотиям, мы чувствовали гордость и со страстью приникали к радиоприёмникам, где станция «Голос арабов» передавала его речи. Мы всей душой сочувствовали любому практическому шагу, нацеленному на сброс ярма ненавистного колониального угнетения, опутавшего исламский мир – да и все страны Третьего мира. По той же причине мы сопереживали всем революциям в Азии, Африке и Латинской Америке.

Я помню, как услышал о революции в Ливии и тут же в проповеди с минбара поддержал её, высказался за освобождение Ливии от власти того, которого я вместо Идриса[68] назвал иблисом. Я поздравил с победой революционеров. Позже, встретившись с Хашеми Рафсанджани, я узнал, что и он на проводимых им собраниях поддержал ливийскую революцию.

Такую позицию нас побуждала занять глубокая сердечная радость от возвращения достоинства, попираемого диктаторами и растоптанного фараонами.

Имя Абдель Насера в нашем сознании неразрывно связывалось с героической борьбой арабских мусульманских братьев против сионистской экспансии и региональной реакции – хотя мы глубоко переживали, что его политический курс приводил к конфронтации с исламскими движениями внутри самого Египта. При этом шахская пропагандистская машина прилагала титанические усилия, чтобы посеять в иранском обществе неприязнь к Абдель Насеру. Особенно болезненно отозвалось в моей душе то, как было преподнесено известие о его смерти. Когда тюремный надзиратель с ликующим видом выкрикнул эту новость в коридоре, было очевидно, что он радуется чисто механически, не отдавая себе отчета в причинах своей радости. Этот человек, по всей видимости, не имел ни малейшего представления о том, кем на самом деле был Абдель Насер – его сознание было полностью захвачено пропагандистской машиной шахского режима.

У меня был небольшой радиоприёмник. Мне его передали во время дежурства не очень придирчивых надзирателей, и я его тщательно прятал от посторонних глаз, ведь официально в тюрьме приёмники были запрещены. Но после объявления о смерти Абдель Насера я только и искал возможности послушать «Голос арабов». И ничто меня так не утешало в те дни, как распевное чтение Корана, передаваемое этой радиостанцией. Я и сейчас помню в деталях эти передачи, например, то, какие аяты читали виднейшие египетские чтецы Корана: Абдель Басит, Мустафа Исмаил, Махмуд-Али ал-Бана. Они читали вот этот благородный аят: «Сколько было пророков, рядом с которыми сражалось много мужей верующих! Не отступали они перед тяготами, выпадавшими им [в битвах] во имя Бога Единого, не смирились [перед врагом] и не покорились [ему]. Воистину, благоволит Аллах стойким»[69]. Кстати, один из них, читая аят, специально повторил слова «мужей верующих». Имена чтецов, чью декламацию услышал, я тогда же записал в конце Корана.

Слушал я их чтение весь вечер, пока «Голос арабов» не закончил вещание, тогда я нашёл такое же чтение на других радиостанциях.