Моё образование началось в мектебе[14]. Так сложилось, что до поступления в школу я сменил два таких учебных заведения. Первое, куда меня отдали в четырёхлетнем возрасте, содержала женщина. Я был замкнутым ребёнком и с трудом адаптировался к учёбе – возможно, как станет ясно позже, из-за проблем со зрением. Картина того периода, которая сейчас сохранилась в моей памяти, сводится к набору ошибок в воспитании и образовании. Никакой учебной программы не было и в помине. В мектебе царила жестокость и беспричинная придирчивость. Вспоминаю, что «госпожа учительница» порой отлучалась куда-то и оставляла нас на попечение своей соседки по имени «Ребаб-сиделка». А уж та владела искусством заполнять время, давая нам бессмысленные задания! Например, строила нас и водила к своему разбитому параличом мужу, и вот мы по одному должны были к нему подходить, и он каждого бил палкой по ладоням… Мой старший брат тоже был со мной в этом мектебе.

В 1323 году (1944), когда мне было лет пять-шесть, отец отдал нас в другую школу, располагавшуюся в комнате одной из мечетей. Я до сих пор помню этот учебный класс и главное в нём: то, что он был очень тёмным. Не исключено, правда, что этот образ рождён слабостью моего зрения. Здешний учитель уж точно не оставлял нас без внимания. Он сажал нас всегда слева от себя и ни на миг о нас не забывал. Я и мой брат в этом мектебе начали «тридцатую часть Корана», чему предшествовало изучение букв арабского алфавита. Затем настал черёд «джуз аммы»[15], первой была сура «Люди».

К другим ученикам он относился с неоправданной суровостью. В памяти остались его грубость, холод в классе и вечный полумрак. Я проделывал путь от дома до школы в дырявых ботинках, и зимой в дыры эти попадала вода и грязь, так что ноги мои были как бы глиняными.

Одним из приёмов этого учителя было то, что он по четвергам выстраивал учеников в ряд, перед тем как отпустить их на выходной, и говорил так: «Сейчас я буду ставить вам печать под язык. Тот, кто в пятницу читает намаз из-под палки, у того печать под языком останется, у остальных – исчезнет!» Потом он брал печать, окунал её в чернила и действительно штамповал ею под языком у каждого ученика!

Субботнее утро было временем Страшного суда. Ученики опять становились в ряд и высовывали языки для осмотра, и некоторые получали жестокий приговор! Я тоже стоял в ряду с другими, и от страха у меня текли слёзы. Боялся я не избиения, так как нас он уважал и не бил; плакать заставляли ужас и неестественность этой сцены.