Я продолжал выступать в таком же духе до 9-го дня мухаррама, когда меня арестовали. Меня доставили в полицейский участок, и это стало первым моим опытом столкновения со следственным аппаратом. До этого я не видел участков изнутри. Меня привели к молодому полицейскому офицеру в чине лейтенанта. Резким голосом, с выступившими венами на шее, он принялся меня отчитывать и обвинять. Я ему отвечал спокойно: «Ты не можешь сделать со мной ничего большего, чем смертная казнь. Но полномочий на мою смерть у тебя нет. Все меры, которые есть в твоей власти и в твоём распоряжении, меньше смертной казни, поэтому делай всё, чего пожелаешь; я, когда вышел из дома, уже приготовился к смерти, потому не утруждай себя».

Офицер не ожидал такого ответа и был удивлён и сбит с толку. Его гневные крики прекратились, и уже иным тоном он несколько раз повторил: «А что ещё мне вам сказать?» Некоторое время он молчал, потом спросил: «У вас есть отец, мать, жена?» Я ответил: «Отец и мать есть, но я не женат». Вновь он с удивлением повторял: «Что мне с вами делать?» Я ответил: «Я лицо уполномоченное, и вы лицо уполномоченное; следовательно, вы свои обязанности выполняйте, а я выполняю свои».

Оставался я в полиции до полудня Ашуры. И мне было тогда неизвестно, что происходит вне стен участка. Позже я узнал, что обстановка по всему Ирану была чревата большими событиями. В самом Бирдженде во время моего ареста возникла взрывоопасная ситуация – об этом мне позже рассказал аятолла Тахами, выдающаяся личность в среде улемов Бирдженда (правовед, оратор, человек литературной культуры и большого мужества). Г-н Тахами говорил мне: «Народ был готов освободить вас, окружить участок и вступить в бой с полицией. Траурные группы также обращались ко мне с такими предложениями».

Судя по всему, власти допускали эту возможность и боялись, что в Бирдженде произойдёт такое же бурное восстание, какие имели место в Тегеране и других городах Ирана. Поэтому полицейский совет города собрался на экстренное заседание. Этот совет имел полномочия по высылке граждан, и он принял решение о моей ссылке в Мешхед – то есть в мой родной город! Вероятно, ещё до моей высылки власти намеревались успокоить народный гнев, поэтому я был освобождён при условии, что не буду выступать с минбара.

Жители Бирдженда смотрели на меня с любовью и сочувствием, и я был счастлив, что они столь горячо солидарны с проповедником ислама – несмотря на власть Алама и на страх перед ним.

Пока я оставался в Бирдженде (от ареста до высылки, с 10-го по 15-е мухаррама), ситуация в Иране приближалась к взрыву, направленному против господствующей тирании; народ был возбуждён и встревожен. В Тегеране собрания для оплакивания имама Хусейна переходили в исполнение революционных траурных гимнов, что вызывало страх у деспотии. В день Ашуры имам произнёс в Куме свою историческую речь, которая стала началом конца шахского режима; после этого, 13 хордада 1342 г. (3 июня 1963), он был схвачен.

В те самые дни из Мешхеда в Бирдженд приехал военный следователь в чине полковника и захотел со мной говорить. И я до сегодняшнего дня не знаю, каково было его задание в этой поездке. Он сказал мне: «Мы вас отправим в Мешхед, однако там ситуация неспокойна, много арестованных; так много, что тюрьмы Мешхеда переполнены». Он постарался, описывая ситуацию в Мешхеде, вселить в мою душу страх, затем объявил: «Лучше вам остаться на несколько дней в Бирдженде, пока обстановка не успокоится…»

Такое впечатление, что единственной задачей этого полковника и было – преподать мне некий урок. Но почему для этого был послан человек из Мешхеда? Ведь это мог сделать и кто-то из чинов Бирдженда. Затем, почему офицер в ранге полковника? Ясно было, что беспокойство и раздражение аппарата достигли высокого уровня и по каждому вопросу у них возникали тысячи мыслей и догадок.