15-го мухаррама меня под охраной трёх полицейских этапировали в Мешхед. Расстояние от Бирдженда до Мешхеда – 540 километров. Военный джип покрыл эту дистанцию на большой скорости и без задержек. Только в пути остановились ненадолго возле кофейни, перекусить. По дороге мы миновали несколько городов, среди них Кайен, Гонабад и Торбете-Хейдарие.

Конвоиры явно нервничали. По прибытии в Мешхед меня сдали в один из центральных участков, где я провёл тяжёлую ночь. Наряды конной полиции патрулировали проспекты и улицы города. Ночью двор участка наполнился дежурными полицейскими, у которых тут было место отдыха. Положить спать меня было негде, отвели в тесную комнатушку. Утром меня доставили в здание САВАК, а оттуда – в тюрьму мешхедского гарнизона. В этой тюрьме находилось некоторое количество заключённых, большинство из них – молодёжь, участвовавшая в демонстрациях или распространявшая листовки; были задержанные за произнесение речей, талибы-богословы, университетские студенты. Среди них я помню несколько человек, которые позже влились в движение политической борьбы, например, был Парвиз Пуйан, который в конце декады сороковых вошёл в число руководителей вооружённого левого движения и был убит в бою. Или г-н Факер, сегодня – член исламского парламента[47].

Оказавшись в этой тюрьме в комнате, совсем не похожей на камеры моих будущих заключений, я в первые часы страдал от тоски и одиночества. Я не имел понятия, кто заключён в соседних помещениях и сколько там людей. Другие заключённые были рядом со мной, но мне казалось, что я от них страшно далёк.

Через некоторое время я услышал в соседнем помещении голос, декламирующий стихотворный бейт. Голос имел такое звучание, и стихи несли столь особенное содержание, что на душе моей стало спокойно; я почувствовал, что в меня вселяется решимость и воля противостоять этой ситуации.

Стихотворный бейт был из «Поэмы о скрытом смысле» Джалаладдина Руми:

Я узнал голос этого человека: это был один из известных проповедников Мешхеда. Я понял, что он тоже арестован.

То, что я узнал моего тюремного соседа и те стихи, которые он читал, привело меня в состояние покоя, чувства одиночества и тоски отступили.

То здание, в котором мы находились, не было гарнизонной тюрьмой – гауптвахтой, куда военные помещали своих арестантов; оно изначально вообще не было тюремным сооружением, скорее – складом, но по причине взрывоопасной обстановки в стране его использовали как тюрьму. Народные волнения тех дней заставили режим в спешном порядке создавать тюрьмы и места временного содержания. Иными словами, помещения эти вовсе не были приспособлены для жизни в них. Например, та комната, где меня вначале держали, была очень сырой, даже лужа была на полу, потому через несколько часов перевели в другую.

Утром каждого дня мы выходили в наряды на работу. Одним из нарядов было – выпалывать сорную траву на территории гарнизона. Гарнизон сплошь зарос сорняками, и, вырывая их, я бормотал сам себе: «Меня приставили к цветам, в отличие от учителя фарси, которого когда-то сделали "специалистом по глине"»[48].

Нас также озадачили чисткой и разравниванием дорожек на территории. После победы революции я посетил этот гарнизон и в моём выступлении сказал: «Я принимал участие в выравнивании большинства дорожек на территории этого гарнизона».