Ещё в Мешхеде я слышал имя имама Хомейни. В те годы его знали как «хаджи Ага Рухоллу» – слава о нём среди семинаристов шла в первую очередь благодаря необычайной серьёзности его преподавания. Любой усердный студент мечтал попасть на его уроки в Кумской семинарии.

После моего переезда в Кум в 1337 г. (1958) я брал уроки у имама по основам фикха, и эти занятия я продолжал шесть лет, пока оставался в Куме. В его семинарах по фикху я тоже бывал, но не все годы; присоединился я к кружку хадж-аги Мортазы Хаири, и это не потому, что я предпочитал его преподавание, но по причине отсутствия у него столпотворения. Студентов на занятиях хадж-аги Мортазы было немного, своей манерой преподавания он не привлекал – несмотря на то что славился учёностью. Даже те немногие, с кем я начал заниматься в его семинаре, покинули его, и я остался его единственным студентом. Во всём цикле четвёртого уровня не было больше семинара, в котором участвовал бы только один студент.

До начала движения имама Хомейни в 1962 г. (1341) в нём не было ни малейших признаков революционности. Он представал образцом собранности – безупречно опрятный, с потупленным взором входил в аудиторию, не окидывая студентов взглядом, вёл занятия с предельной сосредоточенностью, отвечал на вопросы с обстоятельной точностью и так же молчаливо удалялся, избегая светского общения. И всё же – он пользовался невероятной любовью среди учащихся, даже среди тех, кто не был его прямым учеником.

Сегодня, когда я думаю о тех временах, я вновь и вновь удивляюсь молчаливости этого человека до объявления им о начале Движения. Те прокламации, которые он выпустил в начале Движения, наводят на мысль о вулкане, который вдруг начал извергаться. Я всегда повторял: подвиг молчания имама – из тяжелейших видов подвижничества. Он был высшим образцом праведного человека.

Имам Хомейни был другом моего отца. Всякий раз, когда я собирался из Кума в Мешхед, я заходил к нему попрощаться и он просил меня передавать приветы отцу. Так же и после возвращения из Мешхеда я приходил к нему, и он спрашивал об отце. Я также заходил к имаму с учебными и другими вопросами.

Когда началось Движение имама, я был полностью готов встать под его знамя, так как в этом движении я нашёл всё, чего искал. Помню, как через год после начала движения я проходил по одной из улиц Кума и увидел, что второе воззвание имама приклеивают к входным дверям медресе «Ходжатие». В этой прокламации имам обращался к Асадолле Аламу[40] таким тоном и в таких выражениях, в которых волной поднималась мусульманская мощь, слава исламских богословов. Я вбирал это обращение всем существом, хотел упасть в земном поклоне, ведь имам выражал все мои чувства и желания; я понимал, что он будет стоять за веру до конца. Вообще-то, после отъезда г-на Боруджерди богословское сообщество Кума испытывало нечто вроде сиротства. И в такой ситуации имам поднялся будто крепкая высокая гора; он разговаривал с правящей деспотией с предельной отвагой, мощью и величием. Естественно, такая его позиция оказывала влияние на любого, стремящегося к идеалу и жаждущего величия ислама и мусульман.

И, с целью подъёма движения и моей в нём активной работы, я участил посещения его квартиры.