Первые известия о революции застали нас в Ираншехре. Кровавые события в Куме, произошедшие 19-м дея[90] 1356 г. (9 января 1978), стали искрой, от которой вспыхнуло пламя народного гнева. Затем, словно по цепной реакции, последовали новые потрясения: сороковины жертв Кума вылились в волнения в Тебризе, а поминальные церемонии по погибшим в Тебризе – в беспорядки в Йезде и крупные выступления в других городах.

Когда до нас дошли первые сообщения из Кума, мы встретили их с изумлением и недоверием. Политическая атмосфера в те дни казалась удушающе спокойной, ничто не предвещало массового восстания. Никто не ожидал, что ситуация накалится до прямого столкновения с властями и что прольётся кровь мучеников. У этих событий не было явных предпосылок – всё произошло внезапно, как гром среди ясного неба. Исторический перелом совершился стремительно, без предупреждения, без манифестов – так, что даже самые проницательные наблюдатели не успели осознать его масштаб.

Когда новости стали приходить одна за другой, стало ясно: в стране начались глубинные перемены. Я внимательно следил за развитием событий. Среди тех, кто держал нас в курсе происходящего, был молодой семинарист по имени Салехи – уроженец Кума, пылкий и деятельный юноша, полный революционного энтузиазма.

В разгар этих событий я получил короткое письмо от господина Садуки из Йезда. Он просил меня изложить своё видение ситуации. Я счёл это прекрасной возможностью обратиться к духовенству страны, предложив свой анализ происходящего и рекомендации относительно дальнейших действий. Ведь в те дни улемы фактически становились народными лидерами, а это требовало не только духовного авторитета, но и политической мудрости, стратегического мышления, бдительности к скрытым угрозам. Увы, большинство священнослужителей не обладали таким опытом – за исключением, пожалуй, выходцев из богословских кругов Кума, Мешхеда и Тегерана. Большинство из духовенства пока не понимали, что такое настоящее политическое лидерство, тем более общенациональное.

Я написал господину Садуки обстоятельное послание на двух больших листах, где изложил свою оценку событий, их религиозный и политический смысл. В ответ он попросил более развёрнутого текста – и тогда я отправил ему трактат уже на восьми страницах, озаглавленный «Обязанности духовенства в связи с исламской революцией и противостояние вражеским схемам». Этот текст был тайно напечатан в виде брошюры (без указания авторства) и распространён в Мешхеде, Йезде и других городах.

Убедившись в силе слова, я продолжил писать. После волнений в Ширазе я обратился с письмом к аятолле Дастгейбу, адресовав его не только ему, но и всем улемам города. Затем написал послание из Джирофта господину Шариатмадари – в ответ на его заявления в прессе, где он назвал некоторых деятелей «радикалами».

Позиция господина Шариатмадари была двойственной: он пытался угодить и режиму, и народу, но чаша весов склонялась в сторону власти. Власти сразу уловили смысл его слов и ужесточили репрессии, а народ, обманутый, оказался в уязвимом положении.

Само слово «радикалы» было опасным – оно давало режиму повод для расправы над любым, кто мыслил в духе исламской революции и поддерживал имама Хомейни. И в моём письме господину Шариатмадари я предупредил его о последствиях и предостерёг его от тех определений, к которым он прибегал. Я написал ему: «Такие определения дают режиму повод развязать массовое уничтожение революционных народных масс под предлогом "борьбы с радикализмом". Груз греха за это ляжет на ваши плечи». Когда я закончил это письмо и подписал его, до того, как оно было отправлено, пришла новость о резне «чёрной пятницы» – о событиях 17 шахривара 1357 г. (8 сентября 1978) на площади Жале (нынешняя площадь Шахидов). В постскриптуме к письму я написал: «Это начало уничтожения тех, кого вы назвали "радикалами"!».

Мой переезд в Джирофт совпал с отстранением премьер-министра Амузегара и с заменой его на Джафара Шарифа-Имами. Эта кадровая перестановка знаменовала ускорение событий. Кризис накрыл всю страну, и всё развивалось в сторону потери контроля режима над ситуацией. Соответственно, и давление властей на оппозицию ослабело, это отразилось на ссыльных. Некоторые самовольно покинули Джирофт: одни скрылись, других задержали в Тегеране. Кто-то, как господин Ходжати Кермани, отказался возвращаться и был арестован.

Но я остался. Не из страха, а из принципа. Я не хотел, чтобы мой отъезд сочли побегом или слабостью. Я ждал официального окончания ссылки – и знал, что ждать осталось недолго.