Первые три-четыре дня мы провели в доме господина Рауфи, но затем я и господин Ходжати, несмотря на его уговоры остаться, решили переехать. Едва мы нашли новый дом, как нас посетила делегация из двадцати человек из Захедана во главе с известным богословом шейхом Моин аль-Гарба. Узнав о нашем переезде, они помогли с уборкой и обустройством. В этом доме мы прожили несколько месяцев, прежде чем перебрались в лучшее жилье.

Моин ал-Гораба был вторым навестившим нас в ссылке. До него это сделал господин Каримпур; в то время мы ещё жили в доме Рауфи, и он поздно ночью постучал в дверь. Хозяин дома в это время отсутствовал. Услышав стук в дверь, я испытал специфическое чувство. После того как ночью ворвались в мой дом в Мешхеде, всякий ночной стук в дверь вызывал у меня невольное близкое к страху чувство. Господин Ходжати открыл и впустил кроткого элегантного юношу. Мы поняли, что он – из окружения господина Рауфи и что он испытывает необыкновенной силы влечение к арестантам и к ссыльным. Ему было свойственно исключительное стремление работать на пути Всевышнего. И он обсудил с нами план исламской деятельности. Позже он погиб во время ирано-иракской войны.

Первым из Мешхеда нас навестил хаджи Али Акбар Шамагдари – представитель особой группы моих учеников. Не имея формального образования, они обладали глубоким исламским мировоззрением, превосходящим знания многих ученых. Дух этих людей был насыщен революционными исламскими понятиями, и они проживали жизнь, всем своим существом пребывая в исламе. Хадж Шамагдари с необыкновенным вниманием относился ко всем семинарам, которые я вёл в Мешхеде, и сам вёл глубоко исламские записи. На второй день после нашего переезда в новый дом в Ираншехре он приехал, чтобы повидать меня, в сопровождении своих маленьких детей и своих братьев. Позже его сын и его брат погибли.

Из числа тех, кто также посетил нас в ссылке – когда мы были уже во втором доме, – назову аятоллу Садуки, который стал мучеником после революции. С ним было несколько человек, среди них господин Рашед. Эта встреча состоялась накануне ноуруза, в месяце эсфанд[85]. Посетив нас, они отправились в Чахбехар, где в изгнании находился аятолла Макарем Ширази, но по пути назад, движимые теплыми чувствами ко мне и господину Ходжати, задержались у нас еще на один вечер.

Господин Рашед Йезди был живым воплощением жизнерадостности и красноречия. Этот образованный и воспитанный человек обладал неистощимым чувством юмора – его уста никогда не покидала улыбка, а речь всегда была приправлена остротами и забавными историями. Наша первая встреча переросла в искреннюю дружбу. Перед возвращением в Йезд он не раз повторял: «Как же мне хочется быть сосланным в Ираншехр! Тогда бы я мог остаться рядом с господином Хаменеи…»

Ирония судьбы: спустя две недели после их отъезда ко мне явился полицейский с запиской от самого Рашеда. В ней сообщалось, что он находится в местном участке. Поспешив туда, я застал удивительную картину: восемь офицеров, окруживших моего друга, буквально покатывались со смеху от его рассказов! Я спросил: «Зачем вы здесь?» Выяснилось, что 10-го фарвардина выступая в Йезде с проповедью в память о тебризских мучениках, он был арестован и под конвоем доставлен прямиком в Ираншехр! Я забрал его к себе, и впоследствии мы вместе участвовали в местных мероприятиях.

Тут я должен отметить, что Ходжати в начале нового года – ещё до приезда господина Рашеда – сменил место ссылки и переехал из Ираншехра в Сенендедж. Там в это время погода приятно прохладная. Из Сенендеджа он присылал мне письма, писал так: «Как я могу наслаждаться этой приятной прохладой, зная, что вы страдаете в зное Ираншехра?»

Когда в фарвардине в Ираншехре наступила невыносимая жара, ко мне приехала семья с шестимесячным Мейсамом. Но остаться они не могли – летняя температура здесь достигала 53 градусов, а наш скромный дом не имел даже элементарных удобств. К тому же двое из детей должны были идти в школу; по всем этим причинам через две недели семья вернулась в Мешхед, оставив меня одного переносить палящий зной ссылки.