Те, кто не знает тюремной жизни, сочтут эти воспоминания обыденными. Но для узника, заточенного в каменном мешке, такие моменты становятся откровениями – они врезаются в память с пронзительной ясностью… Среди них – проникновение в камеру солнечного лучика. Однажды я заметил небольшое свечение, попадающее в камеру сквозь все тёмные пространства тюрьмы и через пыль на глазке в двери. И я так обрадовался, что не смог сдержаться, громко воскликнул: «Смотрите!.. Солнце!.. Это же солнце!..» Мы не сводили глаз с этого света, который связал нас с простором свободы и воли. Наслаждались этим зрелищем полчаса или меньше, потом всё исчезло. Но на следующий день солнечный луч прибавил в силе и оставался дольше. Это явление длилось несколько недель, пока наконец солнечный свет не спрятался в какой-то уголок и не перестал нас радовать своим маленьким подарком.

А ещё одним утром я, проснувшись, услышал воробьёв, чирикающих где-то за стенами. Этот весёлый щебет стал вестником весны – незримой, но ощутимой. Мы догадались: за тюрьмой должны быть деревья, возможно, покрытые молодой листвой, вдохновляющей пернатых на песни. Все эти прекрасные образы были вызваны в нашем сознании воробьиным чириканьем; оно раскрыло наши сердца и породило в них восторг и наслаждение.

И ещё одна вещь всё время возникает в моей памяти при мысли об этой тюрьме, это утренний азан, который доносился в виде слабого отзвука, несомненно, очень издалека. Звуки азана могли просочиться в камеру лишь благодаря покою и тишине города и благодаря тонкому воздуху раннего утра. И когда уши мои улавливали азан, в душе возникало ликование, которое и сейчас, когда я это вспоминаю, отзывается огромной радостью. По причине дальнего расстояния некоторые слова азана были неразличимы, но каждое раннее утро без исключения я ждал его и ловил слухом.