Крики истязуемых не смолкали ни днём, ни ночью. Пытки были продуманы до мелочей – всё здесь работало на то, чтобы сломать человека, уничтожить его личность. Даже поход в уборную превращался в издевательство. Туалет представлял собой кабинки в общем коридоре, но стоило заключённому войти в кабинку, как надзиратель поднимал крик: «А ну быстрее!.. Давай быстрее!.. Быстро выходи!» Иногда били по двери кабинки, чтобы она распахнулась и растерянный заключённый поскорее выскочил.

Надсмотрщики оскорбляли нас и словом, и действием. Разговаривать между собой заключённым было запрещено даже в камере; то есть мы вынуждены были переговариваться шёпотом или знаками. Но если надзиратель слышал шёпот, обрушивал на нас гневную и грубую брань. Еда была отвратительной. Если повар случайно клал в баланду кусок мяса – надзиратели выуживали его для себя. Кормили, словно скот, хотя среди узников были учёные, богословы, профессора.

Заключённый не имел права покидать камеру кроме как для туалета и умывальника и для допроса. Я уже сказал, что походы в туалет превращались в бедствие. Но допросы вообще не поддаются описанию. Как отмечено выше, один день в камере можно приравнять к месяцу тюремного общежития; а о допросах я скажу, что один такой день я приравнял бы к месяцу в одиночке.

Однажды меня вызвали на допрос из камеры, которую я делил ещё с тремя людьми. Увели меня утром, а вернули в камеру вечером. Сокамерники думали, что я погиб на допросе от пыток, и очень беспокоились. И интересно, что, когда я вернулся, они меня не узнали: ведь я их покидал с длинной бородой, а вернулся без неё. Только тогда, когда я заговорил, они меня узнали, и некоторые из них заплакали.

У меня был сокамерник по имени Ахмад Ахмади, внук известного богослова, шейха Мухаммада-Али Шах-абади (он преподавал философию и ирфан имаму Хомейни), – этот сокамерник не мог сам идти после допроса и вынужден был передвигаться на ягодицах! Его так жестоко пытали, что в той же тюрьме он умер. Когда он возвращался в камеру, наши сердца изнывали от боли. Но он сразу же пытался утешить нас.

Я помню эти зверства, но не в силах передать весь ужас. Надзиратели опустились до глубины подлости. Вопли пыток звучали до рассвета. Я засыпал – и просыпался от стонов. Были ли они реальными или плёнкой с записью – не знал.