«До того как я приехал в Америку, я думал, что улицы там вымощены золотом. Оказавшись там, я быстро понял три вещи: первая – дороги не были вымощены золотом; вторая – дороги не были вымощены вообще; третья – вымостить их предстояло мне».

Эта запись из дневника итальянского иммигранта сегодня выгравирована большими буквами в Музее иммиграции на небольшом острове Эллис в бухте Нью-Йорка. До того как здесь в 1976 году появился музей, на протяжении шести десятилетий – с 1 января 1892 года по 12 ноября 1954 года – на острове располагался крупнейший в США миграционный центр. Величественные небоскребы Манхэттена и гордый вид статуи Свободы встречали тех, кто приезжал в Америку искать лучшей доли. Наблюдения итальянца наглядно иллюстрируют, как менялась картина восприятия Америки, едва прибывшие сходили на берег. Те, кому быстро удавалось найти работу, какое-то жилье или встроиться в общину – ирландскую, итальянскую, китайскую, – были счастливчиками. Но это было только началом: дальше приходилось пробираться к своей «американской звезде» сквозь тернии бытовых трудностей, дискриминации и «переизобретения» себя в новой стране.

Столкновение ожиданий и реальности – пожалуй, главный культурный опыт, который переживает каждый иммигрант. Дело не в культурном шоке – это как раз нормальное состояние при резком переходе человека в новую для себя культурную среду. Дело в несоответствии привлекательных мифов об Америке, владеющих сознанием людей, реальности жизни в этой стране. И все же образ американской мечты настолько прочно засел в сознании ищущих в Америке лучшей доли, что потенциальные трудности их как будто не останавливают: по данным за 2022 год, легально в США иммигрировали 2,6 млн человек[139]. Но как обстоит дело с верой в американскую мечту не у иммигрантов, а у граждан страны?

Считается, что словосочетание «американская мечта» впервые сформулировал в 1884 году историк Генри Адамс в своей «Истории Соединенных Штатов Америки»[140]. Но корни этого понятия – в Декларации независимости США, провозглашающей, что «все люди созданы равными» и имеют неотъемлемое право на «жизнь, свободу и стремление к счастью». Это набор идеалов, открывающий возможность для индивидуального процветания и успеха. Эти идеалы не гарантируют беспрепятственного восхождения по лестнице социальной мобильности. Но они призваны гарантировать минимальное возможное количество формальных барьеров, право на справедливое судебное решение и возможность получить желаемое прежде всего посредством собственного упорного труда.

В разные годы разные социальные группы Америки акцентировали разные аспекты этой формулы, но маятник восприятия мечты всегда качался между идейно-политическим и материально-финансовым стимулом. Метафора первого – «сияющий град на холме», метафора второго – «земля молока и меда». Например, в начале XIX века американская мечта для мигрантов из Европы ассоциировалась с политической свободой и демократией, в то время как в Старом Свете любые амбиции упирались в потолок принадлежности к определенному сословию. Золотая лихорадка на Западном побережье в середине XIX века стала шансом на быстрое материальное обогащение: для этих людей американская мечта стала синонимом калифорнийской мечты – возможностью одномоментно выбиться из грязи в князи.

В 1920-е годы в Америке начало формироваться т. н. общество потребления[141], но восходящее развитие страны прервала Великая депрессия (1929–1939). Американцы нуждались не только в экономических реформах, но и в восстановлении веры в себя и свое будущее. Реанимировать американскую мечту взялся историк и публицист Джеймс Траслоу Адамс. Выходец из состоятельной семьи биржевого брокера, Адамс окончил Йельский университет[142], стал инвестиционным банкиром, послужил военным разведчиком, поработал в составе американской делегации на Парижской мирной конференции, а потом ударился в писательство и стал лауреатом Пулитцеровской премии за книгу о социальной истории Америки колониального периода. В 1931 году Адамс представил свою «Эпическую историю Америки», популяризовавшую идею американской мечты и ставшую всемирным бестселлером[143]. «Американская мечта, – писал Адамс, – это мечта о стране, в которой жизнь должна быть лучше, богаче и полнее для всех, с возможностями для каждого в соответствии со способностями или достижениями».

Выбор Адамсом понятия «мечта» (а не, например, «национальная идея», «видение» или «кредо») для обозначения «идейного комплекса общенационального идентификационного мифа» примечателен. Отечественный американист Эдуард Баталов проницательно заметил, что «любая мечта, особенно мечта о счастье, с которой олицетворялась Америка, – в своем индивидуализированном проявлении интимна и уникальна, каждый толкует ее по-своему; мечта – синоним неограниченной, абсолютной свободы, нет ничего свободнее мечты; наконец, мечта обращена в будущее. Она являет собой мысленный проект искомого, но пока еще не существующего – здесь и теперь – бытия»[144].

Все эти характеристики довольно точно отражают триаду характера американцев: индивидуализм, свободолюбие, устремленность в будущее. Последняя черта, возможно, главная, потому как именно она определяет живучесть мечты – или мифа о ней. «[Американцу] тесно в настоящем и интересно представлять себя в будущем. Он устремлен в иные миры. Американская мечта – это мечта растущего подростка, чувствующего в себе огромный жизненный потенциал и вместе с тем не имеющего четких, конкретных представлений о том, как им распорядиться», – заключает Баталов[145].

Адамс сокрушался, что американская мечта утратила свое главное назначение – она перестала мотивировать людей: сами американцы в отношении этой идеи «устали и стали недоверчивыми», а европейцам было непросто «адекватно ее интерпретировать». Причиной этого историк видел одержимость сограждан потреблением, их увлечение «расширением материальной основы существования», которое стало благом само по себе и заменило собой «моральные добродетели». Вместе с тем он верил, что свой созидательный потенциал американская мечта не утратила: «Это не просто мечта об автомобилях и высоких зарплатах, а мечта об общественном порядке, в котором каждый мужчина и каждая женщина смогут достичь самого полного роста, к которому они врожденно способны, и будут признаны другими такими, какие они есть, независимо от случайных обстоятельств рождения или положения»[146].

Таким образом, спасение Америки Адамс видел в возрождении идейной составляющей мечты, а не в погоне за материальными благами – легко говорить, когда ты миллионер на пенсии и можешь себе позволить думать о вечном, в то время как половина страны нищенствует. Впрочем, в главном с Адамсом соглашались и историки более позднего периода: «[Американский] экономический строй оказался не в состоянии выдержать той экспансии, к которой стремились воротилы крупного бизнеса. Период расцвета не мог длиться вечно… Порочная система, основанная на безграничном потреблении, не выдержала и начала разваливаться на глазах»[147].

И все же возрождение Америки началось именно с реанимации экономики страны, частью чего стали масштабные программы господдержки рабочих, социальной мобильности и стимуляции все того же потребления. Помогла и Вторая мировая война, ставшая мощным фактором развития американской экономики. Все это создавало задел для сытых 1950-х, когда многие опять уверовали в живительную силу американской мечты.

В 1960-х годах на фоне противостояния с СССР президент США Линдон Джонсон предложил идею построения в Америке «Великого общества» (The Great Society), предполагавшую борьбу с бедностью и разными формами дискриминации. «Великое общество» Джонсона стала новой попыткой сопряжения материальной и идейной основ американской мечты. Кроме того, оно открывало эту мечту для небелых, женщин и других «менее привилегированных» групп американцев.

Для чернокожих, часть из которых долгое время оставались рабами, а часть формально свободными, но пораженными в правах, идею американской мечты публично сформулировал в 1963 году Мартин Лютер Кинг. В своем «Письме из Бирмингемской тюрьмы» он уподобил движение за гражданские права возвращению к «великим колодцам демократии, которые были глубоко вырыты отцами-основателями, сформулировавшими Конституцию и Декларацию независимости»[148]. Вообще движение за гражданские права возвращало веру большой части ранее оторванных от американской мечты граждан в идеалы ветхозаветной Америки, создавало у них чувство сопричастности к истории своей страны в качестве ее творцов – подобного чувства на предыдущих этапах они не испытывали. Американская мечта, таким образом, получила новый импульс к своему существованию через возвращение веры в «Америку идейную».

«Америка материальная», однако, никуда не делась. К 1970-м стало понятно, что ключевой ингредиент американской мечты непосредственно связан с возможностью достижения успеха[149]. Американский социолог Уильям Джеймс по этому поводу замечал, что поклонение «порочной богине по имени Успех» является «национальной болезнью Америки». Для одних, как для Мартина Лютера Кинга и других деятелей движения за гражданские права, успех ассоциировался с возможностью отстоять свои права в духе заветов отцов-основателей. Для других понятие успеха отождествлялось с возможностью обогащения. Но даже здесь материальная составляющая не была лишена идейного сопровождения.

Желание стать богатым не является в Америке чем-то постыдным. Один из зачинателей либеральной рыночной экономики шотландец Адам Смит прямо говорит о том, что стремление разбогатеть «возбуждает и поддерживает в постоянном движении человеческое трудолюбие». Немецкий социолог Макс Вебер в своей работе «Протестантская этика и дух капитализма» убедительно доказывал, что понимание протестантами своих мирских обязанностей как религиозного долга сформировало специфическую систему ценностей, где религиозное отношение к труду было способом доказать свою избранность. Эти ценности – добросовестная и упорная работа, ориентир на успех в профессии, бережливость и нерасточительность – формировали определенный тип экономических отношений. Обогащение не было самоцелью, но рациональное отношение к ведению хозяйства сперва способствовало накоплению капитала, а потом стало направляющей мотивацией. Так идея обогащения трансформировалась в культ накопления вещей и личных достижений, а потребление (консьюмеризм) стало стержневой основой культуры общества. В крайних, «антигуманных» формах это явление стали обозначать метафорой «крысиные бега» (rat race)[150].

Этот образ акцентирует в формуле успеха идею соревновательности: чтобы быть по-настоящему успешным, мало просто упорно работать, нужно уметь быть изворотливым, а если того требуют обстоятельства, то и беспощадным. Эта же философия стимулирует прикладное отношение к жизни и окружающим: дружба, забота о близких и романтические отношения требуют эмоциональных инвестиций, а эти ресурсы нужнее (опять же, полезнее) для борьбы за успех. Атмосфера общества потребления также делает людей завистливыми и в итоге тянет за собой развитие нарциссизма и солипсизма – фокус внимания с социальных перемен переключается на увлечение собой. Корреспондент советского Агентства печати «Новости» (АПН) Геннадий Герасимов, многие годы проработавший в США, в одной из известных работ позднесоветского периода, посвященных критике американского общества потребления[151], делится важным наблюдением: «Для должного противостояния внешней мишуре нужна большая внутренняя культура. Однако „общество потребления“ заботится о том, чтобы не дать большинству ни времени, ни возможности, ни стимула приобщиться к подлинным культурным ценностям, накопленным человечеством. Оно как бы „спаивает“ людей… Парадоксально, однако, что американец порою лишает себя сна, отдыха и наслаждений, делая деньги ради… легкой жизни, как она подается рекламой, а затем настолько втягивается в целеустремленный процесс делания денег, что даже лишается способности наслаждаться „легкой жизнью“, если и когда он получает к ней доступ»[152].

Таким образом, превратившись в культ, идея успеха исказила изначально в целом правильные установки и ценности, заложенные в идее американской мечты. Тремя ориентирами рядового американца стали стремление к материальному благополучию, культура потребления и тяготение к повышению социального статуса через обладание вещами[153].

Сегодня носителями т. н. культуры «моего я» (me culture)[154] называют зумеров[155]. Однако картина того времени показывает, что тенденция к эгоцентризму в американской культуре сформировалась как минимум к середине прошлого века, а с началом глобализации во второй половине 1980-х годов беспрепятственно распространялась по всему свету. В каком-то смысле зумеры с их повышенным интересом к социальным проблемам и более осознанным потреблением, напротив, «отыгрывают» какие-то позиции предыдущих поколений. Хотя и их эгоцентризм – логичное продолжение сформированных обществом потребления правил и порядков. Разумеется, здоровая Америка тоже существовала и тогда, и сейчас. Многие понимают и открыто говорят о том, что рост потребления не ведет автоматически к благополучию и тем более не является залогом личного счастья. Но ни тогда, ни сейчас такая Америка не определяла духовного здоровья всей нации. Скорее, она оставалась у нее в заложниках.

В начале 1990-х годов американская мечта получила свой новый импульс: сотни тысяч людей из бывшего СССР и стран Восточного блока устремились в Америку в надежде найти там лучшую жизнь, хотя, казалось бы, в их родные страны пришли столь желанные свобода и демократия. Маятник привлекательности мечты снова качнулся в сторону материального фактора. Не пожелавшим или не сумевшим уехать вслед за соотечественниками оставалось лишь завидовать им под песню American boy группы «Комбинация». С экранов телевизоров образ американского рая на земле культивировался Голливудом: молодежь сходила с ума по «Беверли-Хиллз 90210», а для старшего поколения в нашей стране «Санта-Барбара» стала не просто любимым сериалом, новые серии которого обсуждали наутро всем автобусом, а настоящим культурным явлением той эпохи. В самой Америке, как водится, все обстояло сложнее.

* * *

«Когда я переехала в Соединенные Штаты в 1989 году, у меня не было другого опыта проживания где-либо, кроме маленького английского городка Бишоп-Окленд в графстве Дарем на северо-востоке страны… Я знала только поселения, переживавшие промышленный спад… Я не ожидала увидеть чего-то подобного, когда я приехала в Гарвард, на „землю возможностей“. Но некоторые части Соединенных Штатов открыли мне ту же картину, что и графство Дарем в 1980-х. Оказалось, что американская версия северо-востока Англии – Новая Англия – тоже переживала деиндустриализацию… Во время учебы я осмысляла свой опыт и вскоре поняла: холодная война, пресловутый железный занавес и идеологическая завеса ожесточенной борьбы капитализма и коммунизма скрывали тот факт, что у Британии, СССР и США в действительности было много общего»[156].

Эти воспоминания ведущего американского русиста Фионы Хилл об Америке своей молодости, опубликованные в 2020 году, стали удивительным откровением. Дело не в том, что она написала, а в том, что это написала она. Приехав в США в возрасте 24 лет изучать советологию, к 60 годам Хилл построила образцовую для международника карьеру и воплотила свою американскую мечту: преподавала в Гарварде, работала в ведущих «мозговых центрах», состояла в Национальном разведывательном совете при Дж. Буше – младшем и Б. Обаме, а в первую администрацию Д. Трампа была назначена – всего через 15 лет после получения гражданства США – старшим директором по Европе и России в Совете национальной безопасности (СНБ).

С Трампом, однако, Хилл не сработалась. Демократы увязали его президентство с «российским вмешательством» в выборы[157], отношения с Москвой скатились к конвейерному принятию одного санкционного пакета за другим, а сам Трамп считал (и продолжает считать), что лучше всех знает, как нужно разговаривать с Путиным, и в советчиках не нуждался. Он даже пару раз спутал своего главного советника по России то ли со стенографисткой, то ли с секретаршей.

В итоге Хилл покинула Белый дом, а когда в конгрессе в 2019 году начались слушания по первому импичменту Трампу, она, к радости демократов, пошла свидетельствовать против своего бывшего начальника. Но когда вышли ее мемуары с говорящим названием «Тебе здесь не место», оказалось, что весь этот горький опыт заставил саму Хилл много всего передумать.

Обличая Трампа в конгрессе и в СМИ, на страницах своей книги Хилл обличала все то, что способствовало его появлению в американской политике. Многие ее замечания резонировали с тем, о чем за четыре года до этого, в 2016-м, написал в своей книге «Элегия Хиллбилли»[158] другой человек – на тот момент сотрудник венчурной фирмы Питера Тиля Mithril Capital Джей Ди Вэнс[159]. Хилл рассказывала печальную историю кризиса больших промышленных центров, Вэнс нарисовал мрачную картину «маленькой Америки» – портреты и жизнеописания обитателей региона Аппалачей. Но оба повествовали об Америке, которая выбрала своим президентом Трампа, и о том, почему она это сделала – Америка утратила свою мечту[160].

Сегодня Фиона Хилл – востребованный специалист по отношениям США с Европой и Россией в Брукингском институте[161], а Джей Ди Вэнс – вице-президент США, второй человек в стране и возможный преемник Трампа. В популярной культуре и кино историй успеха, подобных этим, много: человек обретает богатство и почет, начиная с самых низов. Однако в жизни переход от прозябания к процветанию, скорее, редкость: по статистике, в лучшем случае один из пяти «превосходят экономическое положение своих отцов»[162].

Падение Берлинской стены и распад СССР выглядели как однозначный триумф Запада. Рассуждать в такое время о том, что сама Америка переживает постиндустриальный упадок, никто из тамошних политиков не брался. Идея того, что Запад выиграл холодную войну, а капитализм победил коммунизм, уводила внимание от проблемы старых производственных центров Америки и уволенных там рабочих в плоскость конца истории и светлого будущего либеральной демократии. Общие экономические показатели и развитие прибрежных городов на востоке и западе с их видимым благополучием говорили в пользу устойчивого роста во всей Америке. А то, что у «ржавого пояса» были проблемы, так это так, досадная аномалия.

В части устройства промышленных центров между США, Британией и СССР было действительно много похожего. Построенные в основном в первой половине XX века под конкретные производственные задачи того времени, огромные предприятия были сердцевиной массового производства. Они сооружались вблизи залежей основных источников сырья, энергии и транспортных магистралей, таких как судоходные пути через Великие озера или вниз по течению крупных рек к океану. Эти предприятия привлекали тысячи рабочих, но также имели серьезные невозвратные издержки. По этой причине управление ими требовало частого вмешательства со стороны властей. В Америке примеры подобной ситуации являли центры сталелитейного производства и крупные фабрики в Пенсильвании, Индиане и Мичигане. Аналогично тому, как после перестройки увядали некогда цветущие предприятия в Днепропетровске, Волгограде и Магнитогорске, многие предприятия в «ржавом поясе» Америки пришли в упадок по мере возрастающей надобности в их модернизации и автоматизации. «Для большинства людей в то время это даже не было на первый взгляд очевидным на национальном уровне, если только вы не жили в разрушенном бывшем промышленном районе или городе… где произошел крах местной экономики. Остальная часть страны, казалось, двигалась дальше без тебя», – вспоминала Фиона Хилл.

Понятие «градообразующее предприятие» предполагало не только строительство вокруг такого предприятия городской инфраструктуры, но и налаживание соответствующей социальной активности. Поэтому закрытие таких предприятий означало демонтаж инфраструктуры возможностей – разрушение экономики всего города и кризис местных сообществ. В Америке на все это накладывались вопросы расовой и этнической принадлежности, статусного положения.

Пожалуй, первое «публичное покушение» на американскую мечту после холодной войны случилось в 2000 году. На 72-й церемонии вручения наград премии Американской киноакадемии «Оскар» все главные номинации выиграла драма «Красота по-американски» (The American Beauty) с Кевином Спейси в главной роли[163]. Противники этого решения считали картину недостойной такого высокого признания, поскольку она представлялась им «ожесточенным нападением на [образец американской] семьи из пригорода». «Разочарованный окружающей жизнью отец средних лет, который обретает спасение от страданий и возвращает себе вкус к жизни только когда он увольняется с работы, „западает“ на подростка-чирлидершу [подругу своей дочери], оскорбляет свою жену-мегеру, бессистемно занимается спортом и курит травку… Само название намекает на то, что все не так гладко с „американской мечтой“. Если индустрия развлечений решает поощрить среди всех именно такое кинематографическое повествование, то зрители в Кении и Куала-Лумпуре вправе предположить, что увиденное предлагает язвительно точную оценку пустоты и разложения американского общества», – писал возмущенный критик[164].

В этом пассаже автора больше беспокоит то, что об американском обществе подумают другие, чем «пустота и разложение» этого общества. Между тем идея рассказать о том, как рядовой американец в действительности устал от американской мечты и хотел бы раздавить условности и правила, соблюдение которых рисуется единственно возможным способом достичь этой мечты, появилась не на пустом месте. Если раньше Америка транслировала образ общества, частью которого хотелось быть – и своим, и иностранцам, – то теперь это был образ общества, с которым не хотелось иметь ничего общего: жестокого, помешанного на сексе и ЛГБТ[165], с высоким градусом внутреннего конфликта. Виноваты ли в этом голливудские фильмы, или они лишь отражают реальные процессы в американском обществе – дилемма «курицы и яйца». Но если о характере социальных процессов спорить еще можно, то делать это в отношении эрозии материальной базы американской мечты становится все сложнее.

По данным Федеральной резервной системы (ФРС), сегодня 10 % самых богатых домохозяйств Америки владеют 67 % совокупного богатства страны. Из них только 1 % самых богатых домохозяйств контролирует около 30,8 % национального богатства, в то время как 50 % самых бедных домохозяйств владеют 2,5 % совокупного богатства[166]. За чертой бедности сегодня живут 36,8 млн американцев – это 11,1 % населения страны[167]. В 2023 году средний доход 1 % самых богатых американцев составил свыше 1,3 млн долл., тогда как средний доход 99 % самых бедных граждан – 50 тыс. долл., соотношение 26,3:1. Этот показатель последовательно ухудшается с конца 1980-х годов[168]. Иными словами, известное утверждение, что богатые становятся богаче, а бедные беднее, в случае США – не клише, а социально-экономическая реальность[169].

Отдельная история – с т. н. средним классом[170]. Сегодня к этой категории относится 51 % американцев (в начале 1970-х средний класс составлял 61 % граждан), но их доля в суммарном благосостоянии американских домохозяйств непропорционально мала. По данным ФРС, за первый квартал 2025 года она составляет всего 8 % (12,9 трлн долл.)[171]. По сравнению с 1970-ми средний доход представителя американского среднего класса увеличился, хоть и не так существенно, как доходы самых состоятельных домохозяйств. Но доля среднего класса в общем доходе домохозяйств США снизилась с 62 % в 1970-м до 43 % в 2022 году.

У иммигрантов (в 2022 году они составляли около 14 % населения США) шансов попасть в средний класс еще меньше – они преимущественно остаются в категории домохозяйств с низким доходом[172]. Особенно это касается приезжих из Латинской Америки: численно их становится больше – в том числе потому, что уровень рождаемости у них выше, чем у других групп, – а уровень благосостояния остается невысоким.

Эти диспропорции порождают различия более высокого порядка. Уровень дохода определяет образ жизни: район проживания, качество школы и здравоохранения, круг друзей, характер интересов и, пожалуй, главное – предел личных и профессиональных амбиций. «Классовая принадлежность – это предсказание ваших шансов на выживание и на успех»[173]. В свою очередь, опасения среднего класса, что возможностей становится все меньше, выплескиваются в политическое пространство.

«Новый экономический патриотизм» Трампа – так сторонники президента именовали его идею вернуть Америке величие через наращивание собственного производства и перезагрузку промышленной и торговой политики – в теории выглядит стройно. В экономических неурядицах Америки и кризисе ее среднего класса MAGA-республиканцы винят деиндустриализацию, автоматизацию производства и его перенос в другие страны, Китай и «нечестные торговые соглашения». Соответственно, чтобы исправить ситуацию, нужно принять меры по этим четырем направлениям. На практике, однако, каждая такая мера может оказаться недостаточной для исправления ситуации, а то и аукнуться обратным эффектом.

Идея о том, что во всех невзгодах экономики американского среднего класса виноват Китай, тоже не выдерживает проверки фактами. Североамериканское соглашение о свободной торговле (НАФТА), подписанное США, Канадой и Мексикой в 1994 году, и вступление Китая в ВТО в 2001 году действительно стали серьезным катализатором самых негативных для Америки тенденций. Если в период с 1985 по 2000 год торговый дефицит США с Китаем вырос с 6 млрд до 83 млрд долл., то после вступления Китая в ВТО это значение достигло астрономических 309 млрд долл. Аналогичным образом в начале 2000-х в Китай переместились 2,4 млн рабочих мест из трудоемких производств. За два десятилетия потери рабочих мест насчитывают 3,7 млн[174]. Но рабочие места в сфере производства уже сокращались в Америке на протяжении нескольких десятилетий до этих событий (см. график)[175]. Стало быть, дело не только в Китае.

Сокращение сферы производства повлекло за собой и некоторые позитивные эффекты – расширение сферы услуг и развитие инноваций. Но новый виток инновационного развития Америки вряд ли возможен без воздействия на национальную экономику «дефибриллятором» производства. В первые месяцы президентства Трампа объемы производства действительно выросли. Но средняя зарплата рабочего остается ниже, чем у занятых в частном секторе – соответственно 35,06 против 36,14 долл.[176] В «чистых долларах» на апрель 2025 года рабочий зарабатывал больше (1402 против 1236 долл.), но именно потому, что имел больше рабочих часов, чем занятый в частном секторе. Для жизни в целом неплохо, но пока вряд ли достаточно, чтобы говорить о прорыве по части производства и всеобщего благосостояния.

Введение торговых пошлин тоже имеет свою логику – ее называют «кратковременная боль ради долгосрочной выгоды» (short-term pain for long-term gain). По задумке Трампа, эти пошлины должны выправить торговые дисбалансы и принести Америке значительные доходы – по некоторым оценкам, более 5,2 трлн долл. чистого дохода в течение 10 лет и еще 4,5 трлн долл. в виде экономических эффектов[177]. Эти деньги должны пойти на сокращение федерального долга и помочь стимулировать частные инвестиции. Но повышение пошлин должно потянуть за собой сокращение ВВП и заработной платы более чем вдвое. Вопрос только в том, когда это случится – еще во время президентского срока Трампа или уже после. В любом случае, в скором времени американская мечта снова рискует столкнуться с кризисом своей материальной составляющей.

Некоторые склонны считать, что американская мечта вообще не является чем-то статичным: она постоянно меняется вместе с тем, как меняется страна. Джон Мюррей, губернатор колонии Вирджиния, заметил в 1774 году, что американцы «всегда воображают, что земли, находящиеся за горизонтом, все еще лучше тех, на которых они уже поселились», и что «если бы они достигли рая, они бы двинулись дальше, если бы услышали, что есть место получше».

Все это как будто очень созвучно сегодняшним призывам Илона Маска активно осваивать дальний космос и искать жизненные пространства за пределами Земли – дерзость фантазии и приключенческий авантюризм тоже в известной мере часть мечты. И все это одновременно сочетается с попыткой Трампа вернуть американцам веру в то, что в мире нет горизонтов, за которыми может быть лучше, чем в Америке, и что Америка – по-прежнему «сияющий град на холме» и «земля молока и меда». И пусть она теперь сияет чуть более тусклым светом, а мед достается не всем. Главное – та самая устремленность в будущее, «в инобытие».