5 октября 1908 года в Колумбийском театре Вашингтона состоялась премьера спектакля «Плавильный котел» (The Melting Pot), поставленного по пьесе английского писателя, выходца из царской России Израэля Зангвилла[178]. Само название было связано с представлением Америки как «горнила, где переплавляются ненависть и вражда разных наций, а люди рождаются заново как американцы». Об этом же был и сюжет пьесы: молодой человек по имени Давид, чью семью убили во время кишиневского погрома в 1903 году, спасается бегством в Америку, где встречает очаровательную русскую девушку Веру. Спустя какое-то время выясняется, что отец Веры – отставной офицер, участвовавший в расправе над родителями Давида. Военный раскаивается в своем злодеянии, Давид находит в себе силы его простить и просит руки Веры. Хеппи-энд. Театральная постановка имела большой успех: лично присутствовавший на премьере президент Теодор Рузвельт по окончании представления произнес: «Прекрасная пьеса, мистер Зангвилл!»

Примеры уподобления Соединенных Штатов «плавильному котлу», в котором множество разнородных культур сливаются в одну, американскую, известны с 1780-х. Одним из родоначальников этой метафоры считается натурализованный французский аристократ Джон Кревкёр. В 20-летнем возрасте он переехал из родной Нормандии в Новую Францию (Квебек), где участвовал в войнах англичан с французами и индейцами, а спустя еще четыре года отправился в Нью-Йорк. Там Кревкёр купил большую ферму и развернул процветающее хозяйство. Судьба сложилась так, что ему пришлось на некоторое время вернуться в Европу. Опубликованный им в Лондоне в 1782 году сборник сочинений «Письма американского фермера» стал первым европейским бестселлером о жизни в Америке. В нем Кревкёр подробно описывает американское общество того периода, его идеалы и устремления, восхищается изобретательностью американцев и устройством их быта. Книга вышла в разгар Войны за независимость и помогала европейцам увидеть портрет самобытной страны, а не просто заокеанской колонии. Кревкёр первым задал вопрос: «Что такое американец?» и первым же предложил, по сути, два источника содержания этого понятия: набор принципов и устремлений и расово-культурную принадлежность. Первый демонстрировал отличия от Европы, второй – преемственность европейской цивилизации.

«Здесь нет аристократических семей, – писал Кревкёр, – нет ни судов, ни королей, ни епископов, ни владычества духовников, ни невидимой власти, предоставляющей немногим вполне зримую власть, ни крупных промышленников, нанимающих тысячи работников, ни впечатляющей изощренности роскоши… Богатые и бедные отстоят друг от друга не столь далеко, как в Европе… Мы все уважаем законы, не опасаясь их строгости, поскольку они являются справедливыми. Нас всех вдохновляет свободный и неограниченный дух трудолюбия, поскольку каждый работает на себя… Самыми высшими званиями, которые могут себе позволить наши горожане, являются адвокат или торговец. Фермеры – так и никак иначе именуются сельские жители нашей страны… У нас нет принцев, для которых мы трудимся, голодаем, проливаем кровь: мы являемся самым совершенным обществом из всех существующих в мире. Здесь человек свободен, как ему и положено быть, и это отрадное равенство не является чем-то преходящим, как многое другое… Это смесь англичан, шотландцев, ирландцев, французов, голландцев, немцев и шведов. Из этой смешанной породы возникла раса, ныне именуемая американцами… Движимые различными мотивами, они прибыли сюда. Все способствовало их возрождению: новые законы, новый образ жизни, новая общественная система. Здесь они стали людьми. В Европе они были, подобно многим, бесполезными растениями, нуждающимися в рыхлой земле и освежающих осадках, они увядали и их косила нужда, голод и войны, но сейчас, оказавшись пересаженными на новую почву, они, подобно всем растениям, пустили корни и расцвели!.. Итак, кто же такой американец, этот новый человек? Он либо европеец, либо же потомок европейца, отсюда эта странная смесь кровей, подобной которой вы не увидите ни в одной другой стране…»[179]

Читая эти строки сегодня, можно поймать себя на мысли, что спустя два с половиной столетия в Америке появилось и даже приобрело более изощренные формы, чем в Европе, все, чего Кревкёр в ней тогда не находил: аристократию составили наследники богатых семей, стоявших у истоков нации, и крупные промышленники, которым Америка обязана своим развитием; невидимая власть сегодня ассоциируется с феноменом «глубинного государства»; растущий разрыв между богатыми и бедными – один из острых социально-политических вопросов современной Америки. Но в действительности зачатки всего этого уже были в той Америке, которую Кревкёр наблюдал изнутри.

Большое, как известно, видится на расстоянии: в 1963 году другой французский историк, Фернан Бродель, описывал устройство ранней Америки иначе[180]. Изучив выступления и письма отцов-основателей, он пришел к мысли, что «уже при рождении Америки существовали богачи, которых их богатство, пусть даже умеренное, ставило во главе других», а Декларация независимости гарантировала не столько равенство перед законом, сколько защиту благосостояния и социальных привилегий ее авторов – «этих собственников, этих деловых людей, этих плантаторов, спекулянтов и финансистов, этих „аристократов“»[181].

Например, владелец крупных плантаций, кандидат в президенты США от федералистской партии на выборах 1796 года Чарльз Пинкни считал, что президентом страны может быть только тот, кто имеет состояние не меньше 100 тыс. долл.[182] Дочь другого крупного предпринимателя и государственного деятеля, Томаса Хатчинсона, Пегги, называла простой народ «грязной толпой» (dirty mob). Александр Гамильтон, один из отцов-основателей и первый министр финансов Америки, в своих сочинениях писал о необходимости положить конец «наглости демократии». Пожалуй, наиболее откровенно высказывался другой отец-основатель, соавтор американской Конституции Говернер Моррис: «Толпа начинает думать и размышлять. Бедные рептилии! Они мирно греются на солнце, но тут же способны укусить… Джентри[183] начинает их опасаться».

Как с этим справляться, советовал ранний историк Америки, автор «Истории Нью-Гэмпшира» Джереми Белнап. В письме своему другу он писал: «Будьте верны тому принципу, что правительство происходит из народа, но заставьте народ думать, что он не способен самостоятельно собой управлять».

Фернан Бродель заключает, что зарождавшийся на таком восприятии порядок под вывеской свободы и равенства был в действительности «порядком зарождавшегося капитализма», где власть и ответственность изначально принадлежали богатым, а Конституция стала «механизмом просчитанных противовесов»[184]. Ликвидировать привилегии никто не собирался – даже если кто-то на это надеялся, – но всем гражданам была предоставлена возможность «выбрать для себя путь приобретения привилегий – т. е. возможность заработать деньги».

Принято считать, что США формировались как общество иммигрантов, без общего прошлого и глубинной исторической памяти. Но есть и другой разрез: становление Америки происходило как общества, изначально разделенного на рабовладельцев и рабов. Эти социальные границы совпадали с границами расовыми. К моменту, когда Кревкёр записывал свои наблюдения об Америке, страна уже была четко разделена по этому признаку. В этом смысле не все однозначно и по части «смешанной породы» американцев. Кревкёр представлял американца улучшенной версией европейца, но при этом признавал «английскость» доминирующей и определяющей характеристикой этого «нового человека». Фернан Бродель говорит об этом еще более настойчиво: с самого начала Америка в большей степени была англо-саксонской, чем европейской цивилизацией. В отличие от последней, способной перемешивать средиземноморские и нордические традиции, англо-саксонская стремилась в лучшем случае поглощать остальные, в худшем – ставить заслоны от проникновения других. Именно этим и занимались белые поселенцы, едва они прибыли в Новый Свет, населенный к тому моменту индейцами и заселяемый первыми группами африканцев[185]. Но даже среди представителей европейских государств была своеобразная иерархия, на вершине которой были англичане и шотландцы[186]. При всех прокламациях о демократии и свободе отцы-основатели Америки довольно узко обозначили пределы формирующейся национальной общности как фактически англосаксонской диаспоры в Северной Америке.

Впрочем, сами британцы смотрели на ранних американцев снисходительно. Английский писатель Гораций Уол-пол, основатель жанра «романов ужаса и тайн» (т. н. готического романа), довел до гротеска и без того сомнительные с научной точки зрения наблюдения французского натуралиста Жоржа Бюффона о том, что привезенные из Европы в Америку домашние животные проявляют «биологическую неполноценность»: «Европейские животные вырождаются на той стороне Атлантики, – издевательски писал Уолпол, – возможно, та же беда случается с тамошними обитателями-мигрантами»[187]. Эту же идею смаковали и другие авторы. Королевский историограф Шотландии Уильям Робертсон, автор популярной в свое время «Истории Америки»[188], писал: «Те же свойства климата, что мешали росту… мелких животных, оказались пагубными для тех, кто эмигрировал туда добровольно»[189].

Прибытие все большего числа жителей средиземноморских, центрально- и восточноевропейских государств (преимущественно в промежутке 1880–1914 годов), безусловно, меняло «лицо Америки». Однако в своей основе она оставалась страной англо-протестантской культуры и сумела «переварить» католицизм, встроив его в местную жизнь. Американский социолог и политолог Сэмюэль Хантингтон, автор концепции этнокультурного разделения цивилизаций, в своей работе «Кто мы?» тоже считает, что национальная идентичность Америки коренится не только в ее политических идеалах («американском кредо»), но и в особом типе культуры – «англо-протестантских ценностях». Именно они, по его мнению, сформировали ключевые институты Америки – демократию, капитализм, индивидуализм и религиозную свободу. Это обстоятельство, убежден Хантингтон, лежит в основе американской идентичности, которая складывалась в противостоянии тех, кто считал себя местными (т. е. внесшими больший вклад в становление страны и потому обладающими бо́льшим (моральным) правом на нее), и приезжими (теми, кто в восприятии местных только приехал потреблять и потому правами на «их» страну обладать не должен)[190].

Возможно, в том числе в этом сокрыты и истоки современного культурного конфликта американцев, в частности, с латиноамериканскими мигрантами. История колониальных завоеваний европейцев сложилась таким образом, что Западное полушарие стало фактически поделенным пополам между англосаксонской и латинской (преимущественно испано-португальской) цивилизациями с небольшой примесью французской (в Канаде и на юге США). У этих двух Америк неодинаковая картина мира и набор ценностных установок[191]. Даже сегодня приезжающие в США жители стран Латинской Америки ассимилируются не так «бесшовно», как когда-то европейцы.

Российский историк-американист Иван Курилла[192] отмечает, что «иммигранты хотели видеть в США улучшенный вариант оставленной ими родины, развивая в американском обществе черты, противоположные тем, что они считали социальными язвами родины». Из-за этого, по его мнению, в Америке никогда не прекращаются споры о содержании американской идентичности, сама идентичность не является жестко заданной и окончательной, а ответ на вопрос «кто мы?» постоянно меняется[193]. При этом историк признает, что с самого начала белые элиты отсекали от американской нации «не вписавшихся» и стремились защитить себя от внешних угроз: «Само дальнейшее конструирование американской нации шло через установление белыми колониальными элитами жесткой социальной иерархии на основе их собственных (расистских) представлений о „своих“ и „чужих“ и постоянного моделирования образа врага»[194].

И все же одновременно с сохранением «английскости» росла потребность в создании объединяющей нации. Этому способствовали два обстоятельства. Первое – повседневно-насущное: нужно было противостоять внешним врагам (европейским империям и их союзникам) и обустраивать жизнь на новом континенте. Второе – идейно-стратегическое: без большой объединяющей идеи вряд ли было можно создать сильное государство, а такая амбиция у отцов-основателей, разумеется, была. Сплав этих идей возник из собственных религиозных воззрений колонистов, локальных войн с индейцами и европейскими монархиями и идеями Просвещения.

Концепция «плавильного котла» выглядела прогрессивной и была поддержана в работах видных мыслителей и общественных деятелей своего времени. Пьеса Израэля Зангвилла в этом смысле появилась очень вовремя. В начале XX века окрепшая Америка стала постепенно выбираться из самоизоляции в Западном полушарии и все громче заявлять о себе на международной арене. В этих условиях стране были нужны полезные идеологемы, которые бы работали на укрепление ее имиджа, особенно в условиях набиравшего обороты военно-политического кризиса в Европе, и привлекали в США квалифицированные «мозги» и рабочую силу. Идея равенства и изобилия возможностей дополнялась перспективой начать новую жизнь в обществе, где твоя этническая принадлежность была вторична по отношению к американским ценностям.

Так постепенно начинался переход от первого этапа иммиграции, где прибывавшие «ассимилировались англосаксонским ядром»,[195] ко второму – этапу «плавильного котла». Американский исследователь Филип Глисон по этому поводу замечает, что «индивид, для того чтобы стать американцем, не должен [был] обладать какой-то особой национальной, лингвистической или религиозной исключительностью. Все, что от него требуется, – принять политическую идеологию, выстроенную на абстрактных идеалах свободы, равенства и республиканизма. Таким образом, универсальный характер американской идеологии позволил каждому, кто имел желание, стать американцем»[196]. Урбанизация и использование английского языка ускоряли этот процесс по принципу E pluribus unum (лат. «Из многих – единое»): если первое поколение иммигрантов испытывало трудности адаптации, то уже их дети старались вытравить следы своего национального происхождения.

В действительности же даже в «переплавку» попадали не все. Например, чернокожие довольно рано стали ощущать себя американцами или хотели ими стать. Но для белых они всегда были «черными американцами»: цвет кожи был и во многом остается серьезным барьером на пути к полной ассимиляции. Каждая новая волна иммигрантов также вызывала беспокойство местных и сопротивление властей: Закон об исключении китайцев в 1882-м[197], дискриминационное отношение к мигрантам из Южной Европы в начале XX века, массовая депортация мексиканцев (и даже мексиканских американцев) во время Великой депрессии, еврейские квоты накануне Второй мировой войны[198].

Наблюдающий за антимексиканскими эскападами Дональда Трампа может подумать, что Америка перестала быть толерантной и больше не хочет видеть мигрантов, если только они не из тех, кто создает в Кремниевой долине технологические стартапы и разрабатывает прорывные технологии. Но подобное двойственное восприятие мигрантов было характерно для Америки с самого начала. Сам главный символ приглашения мигрантов в Америку – статуя Свободы – не считался бесспорным в этом качестве. Размышляя над тем, что значит для его страны приток мигрантов, влившихся в Америку во второй половине XIX века[199], поэт Томас Бейли Олдрич написал стихотворение с говорящим названием «Неохраняемые врата» (именно через них, по его мнению, «ломится дикая, пестрая толпа»). Олдрич переживал, что Америка все меньше напоминает саму себя, а «на улицах и аллеях… громко звучат чужие языки, угрожающие акценты, чуждые нашему воздуху». Статуя Свободы виделась Олдричу «пограничником, охраняющим белую англосаксонскую Америку», а не «матерью-кормилицей чужеземных пришельцев». Другая известная американская поэтесса, Эмма Лазарус, стихи которой выгравированы на табличке, прикрепленной к постаменту статуи Свободы, видела в иммигрантах одновременно угнетенного мечтателя, «жаждущего дышать свободно», и «жалкий сор», отвергнутый в других обществах. Ее собственная жизнь тоже являла примеры такого двойственного отношения. Потомок евреев-сефардов, американка в четвертом поколении, Лазарус стала частью культурной элиты Америки. Она остро реагировала на известия о еврейских погромах в царской России и стремилась деятельно участвовать в устройстве жизни беженцев. Однако она опасалась чрезмерного притока в ее родные Соединенные Штаты «столь непохожих на нее людей еврейской национальности», и «чтобы спасти их и в то же время отвести угрозу, которую они представляли для ее положения», Эмма Лазарус считала, что беженцев из Российской империи следует перенаправить… в Техас или Палестину[200].

Конечно, с течением времени круг «изначально не вписавшихся» сужался, а «параметры национальной общности» расширялись. Статус полноправных (но не обязательно равноправных) граждан получали и чернокожие, и члены других расовых и этнических групп. Но все это происходило преимущественно во второй половине XX века. К этому времени культурная идентичность Америки уже была сформирована со всеми сопутствующими ей мифами, представлениями о себе и о других и заключала в себе код культурного неравенства[201]. Таким образом, сформировались две силы, тянущие сегодня американский социум в разные стороны: в культурном пространстве укоренено неравенство и элитизм, а в правовом пространстве продвигается равенство и эгалитаризм.

Однако США – это не только страна-эксперимент, но и страна-миф: давать надежду здесь куда важнее, чем говорить правду. Возможно, по этой причине наиболее популярные идейные мифы Америки появляются в переломные моменты ее истории: так было сперва с «плавильным котлом», так же было и с американской мечтой. В 1960-х на фоне разнообразных движений за расширение гражданских прав в Америке появился третий вариант ассимиляции – новая концепция получила название «салатница» (salad bowl). Автором этой идеи считается Карл Деглер, бывший на момент изобретения самого термина профессором истории в Вассарском колледже, небольшом частном учебном заведении в штате Нью-Йорк[202].

«Салатница» стала метафорой мультикультурализма – третьего этапа иммигрантской адаптации Америки[203]. В отличие от «плавильного котла» она предполагала, что приезжающие в Америку мигранты могут сохранять культурную самобытность, сочетать ее с американской идентичностью, а не растворяться в ней. Соединенные Штаты, согласно этой концепции, подобны чаше с разными овощами, которые, хотя и составляют единое целое («салат»), тем не менее сохраняют каждый свой вкус и цвет. У этой концепции почти сразу появились свои критики, убежденные в том, что политика мультикультурализма акцентирует развитие разнообразия и идентичностей отдельных групп в ущерб единству нации. Они выступали за продолжение усилий по ассимиляции и повышению уровня владения английским языком.

В этот же период стала подвергаться критическому осмыслению и концепция американской мечты. Борцы за права чернокожих и женщин все громче заявляли: равные возможности – миф. Афроамериканцы пеняли на привилегии белых, женщины – на привилегии мужчин, и те и другие – на то, что фактически у бедняков прав меньше, чем у богатых. Представление об Америке как о расистской стране, где социальные лифты работают не для всех, а доступ к общественному благу имеет лишь малая часть граждан, побуждало к пересмотру движущих сил общественного развития. Реализация этих задумок шла со скрипом, но это не останавливало ни потока мигрантов – Америка по-прежнему притягивала ищущих лучшей доли со всего света, – ни попыток политиков сделать тему миграции важным инструментом борьбы за власть.

Пожалуй, наиболее смелые инициативы по этой части выдвинул в период своего президентства Барак Обама. Принятая его администрацией программа DACA (Deferred Action for Childhood Arrivals) предоставляла возобновляемую двухлетнюю отсрочку депортации нелегалам, въехавшим в страну несовершеннолетними (их стали называть dreamers – «мечтатели»), позволяя им жить и легально работать в США, не опасаясь немедленной высылки в страну, которую они, возможно, уже и не помнят. По состоянию на март 2025 года в программе зарегистрировано чуть более 525 тыс. человек.

Дональд Трамп пытался свернуть эту программу и внедрить собственные идеи: построить стену на границе с Мексикой, ужесточить меры по выдворению нелегалов, запретить или серьезно ограничить въезд в США мигрантам из, как он выразился, «стран-гадюшников» (shithole countries) – Гаити, Сальвадора и некоторых государств Африки и Ближнего Востока. Логика простая: мигранты в худшем случае насильники, хулиганы и наркоторговцы, в лучшем – конкуренты американских трудяг за рабочие места; демократам нет дела до рядовых граждан, они лишь разыгрывают эту карту для укрепления собственных позиций на выборах, ведь каждый натурализованный мигрант – потенциальный избиратель Демократической партии. Демократы парировали: Соединенные Штаты созданы мигрантами; переселенцы из других стран – это источник талантов и двигатель экономики, а странноприимство – укорененная в национальном сознании добродетель, отрицая которую республиканцы показывают, что не понимают дух Америки.

Когда в Белый дом въехал Джо Байден, ситуация с мигрантами выглядела тревожной, но управляемой. В 2021 году почти 40 % иммигрантов (около 600 тыс. человек) приезжали в США из Азии, 35 % – из Северной Америки, 12 % – из Европы, по 6 % – из Африки и Южной Америки. Больше всего мигрантов прибывало из Мексики (около 423 тыс. человек), Индии (свыше 202 тыс.) и Китая (около 114 тыс.). По статистике, четверть всех мигрантов остаются на нелегальном положении, остальные ищут какие-то варианты законного пребывания. Кроме того, ежегодно выдается около миллиона грин-карт (видов на жительство), в основном близким родственникам граждан США.

42 % от общего числа мигрантов в Штаты – это гастарбайтеры. Социология рабочей миграции отличается от общей миграционной картины, и именно эта категория сильнее всего раздражает республиканских политиков и электорат. Начиная с 2017-го больше всего рабочих мигрантов в Америку прибывает именно из Северной Америки – около 60 % от общего числа. Из них 90,4 % – выходцы из Мексики, остальные – из малых государств Центральной Америки. Далее следуют гастарбайтеры из Азии (22 %), Европы (9 %), Африки (4 %) и Южной Америки (3 %). Больше всего таких мигрантов оседает в Калифорнии (24 %), Техасе (11 %) и Флориде (10 %), а из крупных городов – в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Майами, Хьюстоне и Чикаго. Миграционные эксперты считают, что по сумме факторов, прежде всего мягкости законов, наиболее подходящими для устроения жизни мигрантов являются малонаселенные штаты Нью-Хэмпшир, Вайоминг и Род-Айленд. Однако едут туда неохотно – мигранты предпочитают селиться там, где уже сложилась значительная община их соотечественников. В поп-культуре и обывательском восприятии иммигранты представлены двумя крайностями – либо жуликами, либо счастливчиками с фантастическими историями успеха в стиле «работал в „Макдоналдсе“ с 13 лет и доедал что оставалось на кухне, но делал зарядку, читал по ночам книги, накопил капитал и стал главой компании»[204]. Подобное представление отражает риски интеграции в американское общество для вновь прибывающих – пан или пропал, третьего как будто не дано.

В 2020-м желание победить Трампа в каждой из ключевых избирательных групп, включая латинос (выходцев из испаноговорящих стран Америки), понуждало демократов взвинчивать ставки в игре на «миграционном поле». Во время избирательной гонки Байден обещал ограничить рейды иммиграционной и таможенной полиции, закрыть частные иммиграционные тюрьмы и инвестировать в систему предоставления убежища. Вскоре после его избрания президентом к южным границам США устремились сотни тысяч обнадеженных переселенцев. Всего, по оценкам администрации демократов, с момента вступления Байдена в должность в январе 2021-го около 3 млн мигрантов, встреченных погранично-таможенными службами на южной границе, остались в США. Столь массовый приток «просителей убежища» истощил иммиграционные ресурсы Америки и создал кризис, справиться с которым администрация Байдена не сумела до конца его президентства. Все это плохо сказывалось на его рейтингах в избирательной кампании 2024 года. Отсутствие у демократов внятной альтернативы «трамповскому порядку» в миграционной политике, увлеченность прогрессистского крыла партии продвижением либеральной повестки и снижение уровня благосостояния американских граждан усиливали дрейф все большего числа избирателей-латинос в стан республиканцев.

Попытки представителей двух партий найти в этой области компромиссные решения зашли в тупик. Согласно опросу Чикагского совета по глобальным делам за 2024 год, большинство американцев (54 %) считали, что «контроль и сокращение нелегальной иммиграции» должны быть «очень важной целью внешней политики США» (в 2018-м так считали 42 %). Что характерно, этого мнения придерживались 86 % республиканцев и только 34 % демократов. В то же время республиканцы поддерживали усиление депортаций (89 %), возведение стены (в действительности высокого забора) на границе с Мексикой (87 %) и ужесточение штрафов для предприятий за наем нелегалов (85 %). Демократы же в целом одобряли политику, облегчающую иммигрантам легальный въезд и пребывание в США. Правда, умеренные демократы, в отличие от левого крыла партии, также поддерживают введение более строгих наказаний для предприятий, нанимающих людей без легального разрешения на работу (в группе умеренных за эту политику выступают 68 %, в группе либералов – 40 %), усиление депортаций (64 против 37 %) и продолжение строительства стены-забора вдоль границы с Мексикой (56 против 15 %).

Сегодня Трамп снова гоняется за латиноамериканскими нелегалами – по разным оценкам, сейчас их в стране от 11 до 14 млн. Наведение порядка в этой сфере – дело национальной безопасности. То, что эти рейды вызывают возмущение правительств и жителей Центральной и Южной Америки, тоже объяснимо. Однако в общей дискуссии о латиноамериканских нелегалах теряется тема того, откуда они вообще взялись. Возможно, дело в том, что многолетняя политика самих США на своем «заднем дворике», как иногда американцы именуют Латинскую Америку, немало поспособствовала тому, что миллионы людей сегодня ищут своей доли вдали от родины. Поддержка Соединенными Штатами госпереворота в Гватемале в 1954 году, блокада Кубы с 1960-х, а позже навязанная «эвтаназия экономики» Мексики в результате Соглашения о североамериканской торговле (НАФТА), фактическая колонизация транснациональными корпорациями США стран Центральной и Южной Америки, создавших серьезное социальное расслоение и сделавших экономики этих стран зависимыми от американского капитала, создали условия, при которых жителям этих регионов оставили немного альтернатив поиску счастья у богатого северного соседа. Это не снимает ответственности с местных правителей за коррупцию и качество государственного управления, а с местных жителей – за страсть к легкой наживе. Но и игнорировать роль США в доведении жителей этих стран до отчаянного состояния означало бы рассказать только одну часть этой истории.

Связанные с миграционными вопросами вызовы накладываются на происходящий в США подъем расово-этнического самосознания, попытки ревизии истории, желание меньшинств разными способами обособиться от белого большинства. Примета времени – изменившиеся политико-культурные смыслы: в США последний раз пьесу «Плавильный котел» ставили на Бродвее в 2006 году, а в лондонском театре Финборо – в 2017-м. Теперь в моде либо постановки, предлагающие радикальный пересмотр бытовавших доселе представлений об американской истории и ее отдельных эпизодах, в том числе в части гармоничного сосуществования разных рас и этнических групп, либо классические сюжеты, переиначенные на леволиберальный манер[205].

Впрочем, кто-то именно в миграции усматривает возможность общества вернуться к духу «старой доброй Америки». Неофиты, как известно, с гораздо большим рвением отстаивают те идеалы и правила, которые местным кажутся уже приевшимися или неработающими. Важно только, чтобы вновь прибывающие действительно верили в эти идеалы и правила, ведь только так и можно поддерживать любимые мифы.