В 1976 году в театре Зигфельда на нью-йоркском Брод-вее состоялась премьера фильма «Таксист» (Taxi Driver) режиссера Мартина Скорсезе. Главный герой фильма, Трэвис Бикл (Роберт Де Ниро) – ветеран вьетнамской войны с параноидальным психозом и обостренным чувством справедливости. Найти себя в новой жизни ему сложно, бессонница и одиночество приводят его на работу в ночное такси. Поездки по мрачным улицам Нью-Йорка открывают Биклу – а вместе с ним и зрителю – безобразную картину большого города: преступность, наркотики, проституция… Скорсезе решился показать американцам изнаночную сторону их страны и заставить грустить об ушедшем величии в год, когда Америка широко праздновала 200-летие независимости. «То, что я узнал об Америке из разговоров в такси, не увидишь из окна лимузина», – признается Трэвису Биклу другой герой картины, сенатор Чарльз Палантайн, по сюжету фильма баллотирующийся на пост президента США. Несмотря на обвинения в пропаганде насилия, кинолента Скорсезе имела большой успех: при бюджете в 1,9 млн долл. за первый год показа она собрала 28,3 млн долл., получила «Золотую пальмовую ветвь» Каннского фестиваля и четыре номинации на «Оскар». Заветная золотая статуэтка «Таксисту», впрочем, так и не досталась, ее присудили другому культовому фильму того времени, «Рокки» (Rocky) с Сильвестром Сталлоне в главной роли. Но картина вошла в пантеон кинолент Голливуда, оказавших значительное культурное и эстетическое влияние на американское общество.

Работа Скорсезе хорошо передавала настроения того времени: «эпоха без героев» второй половины 1970-х сочетала горестное ощущение от происходящих в США общественно-политических потрясений с ностальгией по «старой доброй Америке» двадцатилетней давности. В кафе, куда Трэвис Бикл обычно заходил выпить с другими таксистами чашку кофе, на стене красовался постер избирательной кампании второго кандидата в президенты, соперника Палантайна, – A Return to Greatness (досл. «Возвращение к величию»). В одном из эпизодов камера ненадолго задерживается на сидящем в задумчивости возле этого плаката таксисте: полусумасшедший Трэвис Бикл как олицетворение Америки, потерявшей рассудок в результате утраты ощущения собственного величия. Скорсезе удалось показать взаимосвязь этих явлений: в сознании американцев – политиков и рядовых граждан – «нормальная Америка» не может не быть великой. «Возвращение к нормальности» – один из вечных сюжетов в американской политике, а поиск (якобы) утраченного величия – его постоянный спутник.

В 2018 году сценарист «Таксиста» Пол Шредер уже в качестве режиссера выпустил собственный фильм – «Дневник пастыря» (First Reformed). Это рассказ о кризисе веры в Америке конца 2010-х, побуждавший зрителя задуматься о вопросах, разделяющих общество. Публика и кинокритики высоко оценили «Пастыря», хоть и называли фильм «мрачным и суровым». То же самое в свое время говорили о «Таксисте».

«Оба фильма – это истории… о хронически одиноких американских мужчинах, доведенных до края из-за своего презрения к тому, что им видится быстро деградирующим современным обществом… „Дневник пастыря“ – это „Таксист“ для поколения миллениалов, это „Таксист“ эпохи Трампа», – писали кинокритики.

Обе картины обращают зрителя к поиску некой идеальной Америки – страны, которой, как многие утверждают, в действительности никогда не существовало, но образ которой прочно засел в головах ее граждан. Откуда же взялся этот образ и какой период истории можно считать золотым веком Америки?

В мире «настоящая Америка» у многих ассоциируется с периодом конца 1980-х – начала 2000-х. Победа в холодной войне, расцвет глобализации: американские товары и культура наводнили рынки развивающихся стран и заполнили идеологический вакуум в сознании их граждан. Не случайно в перестроечные времена с легкой руки народных шутников лозунг прошедшего в СССР в 1957 году VI Всемирного фестиваля молодежи и студентов «Мир, дружба, фестиваль» был преобразован в «Мир, дружба, жвачка» как символ новых отношений с Западом. «Жвачка» стала собирательным понятием для всепроникающего культурного влияния, символом «Америки привлекательной».

Но в самих Соединенных Штатах популярный стереотип о «настоящей Америке» относится, скорее, к 1950-м. Тогда в стране закладывались нормы и практики, надолго изменившие ее внутреннее содержание. Это время послевоенного экономического бума, всплеска рождаемости и бурного развития пригородов. По всей стране строились скоростные автомагистрали, а в дома американцев пришло телевидение: на экранах пели и играли те, кого сегодня называют классиками американской культуры, – Элвис Пресли, Мэрилин Монро, Джеймс Дин, Одри Хепбёрн… Это время, когда Америка почувствовала себя супердержавой. Время, которое в Америке до сих пор романтизируют, идеализируют и вспоминают с особой теплотой.

Восприятие 1950-х как золотого стандарта американской мечты особенно заметно на контрасте с современными реалиями. В 2024 году большинство американцев сказали, что ностальгируют по «более гомогенному миру 1950-х», противопоставляя его «сегодняшнему политическому разделению по расовому и политическому признакам»[329]. Впрочем, не все так однозначно. Например, по вопросу «изменилась ли Америка в лучшую сторону» по сравнению с 1950-ми, респонденты разделились поровну: 48 % сказали, что стало лучше, а 49 % убеждены в обратном. Если посмотреть, какие именно люди стоят за этими цифрами, становится понятно, в чем тут дело. То, что «образ жизни» Америки стал хуже, считают 68 % республиканцев, 48 % независимых и 31 % демократов (соответственно, 69 % демократов так не думают). Иначе говоря, представление о 1950-х как «ролевой модели» гораздо сильнее распространено в среде «разгневанных белых мужчин»[330], сторонников Трампа. Главные же критики этого периода – левое крыло демократов, прогрессисты. Такое разное отношение просматривается и в тематических дискуссиях в интернет-пабликах.

«Кругом было процветание, многие покупали дома в пригородах, было чувство статуса сверхдержавы. СССР был единственной недружественной державой, заставлявшей нас беспокоиться, пока китайцы не получили ядерное оружие в 1964 году. Не говоря уже о том, как на самом деле началось наше культурное господство в это время – состоятельные люди покупали журналы, билеты в кино, телевизоры, автомобили, дизайн которых стал культовым. Классное было время», – пишет на популярном в Америке социальном форуме Reddit сторонник Трампа.

«Это был период послевоенного экономического бума, поскольку в отличие от всех остальных, у кого он пришелся на 1939 год, наша промышленная инфраструктура не была разбомблена, захвачена, перемещена или украдена. Мы ее запустили – и что оставалось делать всем остальным, чьи заводы не были в такой мощной форме? Да, они должны были покупать у нас!» – соглашается другой, явно намекая на разительный контраст с сегодняшним днем.

«Это было довольно паршивое время для черных (законы Джима Кроу еще оставались в силе), женщин (мужчины вернулись с войны – бросайте работу и марш на кухню!), ЛГБТК+ (ответом на преследование этих групп стали Стоунволлские бунты в 1969 году[331]), мексиканцев (операция „мокрые спины” началась в 1954 году)[332]…» – пишет на Reddit пользователь, придерживающийся либеральных взглядов.

«Эпоха террора сенатора Джозефа Маккарти – вот что ударило по этому десятилетию, как и паранойя по поводу советского ядерного оружия. Они перечеркнули многое из того, что происходило в то время», – вторит ему еще один сторонник демократов.

Приведенные аргументы за и против важны для понимания «феномена 1950-х»: это было хорошее время, но точно не для всех. Действительно, расовая сегрегация не позволяла афроамериканцам и латинос претендовать на высокооплачиваемую работу и иметь возможность переехать в новые пригороды. Именно в это время, в 1955 году, произошли события, ставшие вехой в истории гражданского движения. Убийство 14-летнего Эммета Тилла в штате Миссисипи и арест Розы Паркс в штате Алабама спровоцировали протесты по всей стране и придали новый импульс борьбе за права чернокожих. Вероятно, по этой причине, отвечая на вопрос «хотели ли бы вы вернуться в 1950-е?», лишь единицы афроамериканских респондентов отвечают утвердительно[333]. Левых активистов гоняли за предполагаемые связи с коммунистами (маккартизм). Тогда же прижилась привычка делать внешнюю угрозу частью борьбы против внутриполитических оппонентов. Все эти обстоятельства дают критикам 1950-х основания утверждать, что золотым веком это время было, в основном, для «белых христиан, которым не приходилось делить богатство, культуру и политическую власть с цветными»[334].

С той поры расово-этническая композиция Соединенных Штатов значительно изменилась. В 1950 году, по данным переписи населения, в Америке было около 89,5 % белых и 10 % чернокожих. В 2023 году белых было уже 58,4 %, чернокожих – 13,7 %, еще 19,5 % – латиноамериканцев и 6,4 % – азиатов. Естественно, что вслед за такими переменами последовали требования «перераспределить» права и привилегии. Но ностальгия по 1950-м не исчерпывается лишь желанием белых вернуть себе утраченные блага. Даже те из них, кто отзывается об этом периоде как «лучшем в истории Америки», все же не хотят вернуться именно в это время: такое желание высказывают лишь 38 % из опрошенных граждан, в то время как 27 % хотели бы вернуться в 1960-е или 1970-е годы. Бо́льшая часть тех, кто хотел бы вернуться в 1950-е, – люди старше 65 лет, те, чьи воспоминания об этом периоде связаны скорее с эмоциональным восприятием их собственного детства, а не с объективной оценкой 1950-х как исторического периода[335]. Но если все было так неоднозначно, почему же миф о 1950-х настолько живуч?

Первое и, наверное, главное обстоятельство, с которым связана ностальгия по 1950-м: это было время, когда американцы, даже те, кто находился «в менее привилегированном положении», снова поверили в Америку и в собственное будущее. Ведь всего несколькими годами ранее это будущее представлялось американцам мрачным и неопределенным: два десятилетия до 1950-х были для страны непростым периодом.

Фактически до начала XX века у большинства домохозяйств в Америке не было надежных гарантий стабильного дохода. Полагаться приходилось только на себя, а начинать работать – с ранних лет. Только в начале 1920-х начала складываться «идеальная семья», как она тогда представлялась: папа – «добытчик», мама – домохозяйка, а дети имеют шанс поступить в колледж. Но в 1929 году фондовый рынок рухнул, а вместе с ним пошли прахом едва зародившиеся надежды начать жить хорошо – началась Великая депрессия. В 1930-х стало еще хуже: резко вырос уровень убийств и домашнего насилия; ощутимо снизилась рождаемость; тысячи молодых людей съезжали с насиженных мест в поисках лучшей доли в других частях страны. Роман Джона Стейнбека «Гроздья гнева»[336] наглядно иллюстрирует, через что в то время пришлось пройти миллионам рядовых американцев.

Желанная стабильность не пришла в Америку и сразу после войны. Большинство семей все еще не имели уверенности в завтрашнем дне, в обществе царила расовая напряженность, на производствах рабочие конфликтовали с работодателями, а правые боролись с остатками радикального профсоюзного движения 1930-х. Государству нужно было куда-то пристроить ветеранов – и многие женщины стали терять работу, к которой успели привыкнуть за годы войны. Самим ветеранам адаптация к мирной жизни давалась непросто. Одиноким нужно было обзаводиться семьей. Семейным – восстановить авторитет у домочадцев, успевших привыкнуть к другим порядкам. Проведенное в начале 2000-х социологическое исследование выяснило, что лишь каждое четвертое воссоединение семьи в послевоенный период было «счастливым», а остальные были «болезненными» и даже «травмирующими».

Но были и хорошие новости: Вторая мировая положила начало экономическому восстановлению Америки. Послевоенный экономический бум дарил надежду миллионам американцев, мечтавшим о создании «оазиса стабильности». Все быстро налаживалось, нужно было немного потерпеть.

Центральным институтом и символом благополучия 1950-х стала семья, как «шанс на новое начало». Во-первых, домашний очаг стал местом, где молодые люди могли, как тогда говорили, «сосредоточить свой эмоциональный и финансовый капитал», шансом на «новое начало». Популярными темами шуток, ТВ-шоу и бульварной литературы послевоенного времени стали истории о «побеге» от родителей и родственников, незамужних тетушек, занудных братьев и сестер, которые непременно старались дать полезные советы по тому, как управлять своей жизнью и воспитывать детей[337].

Во-вторых, семья и дом стали «безопасной гаванью», где можно было укрыться от политики – постоянных страшилок о ядерной войне с Советским Союзом и «охоты на ведьм» сенатора Маккарти. Наличие «неблагонадежных» друзей или принадлежность к «подозрительной» организации могли разрушить карьеру и репутацию. Безопаснее было перестать водиться с прежними компаниями и полностью посвятить себя семье.

В-третьих, создание семьи предполагает рождение детей. После Второй мировой войны пик рождаемости наблюдался во многих развитых странах Запада, но именно в Америке беби-бум (от англ. baby boom – «взрыв рождаемости») стал социально-культурным явлением[338]. В период с 1946 по 1964 год – именно этот отрезок времени принято именовать беби-бумом – в США родилось 76 млн человек.[339] Рожать детей тогда было еще и экономически выгодно: цены и инфляция были низкими (от 1,25 % в 1954 году до 4 % в 1959 году), а реальные зарплаты в течение одного года росли быстрее, чем при «рейганомике» 1980-х[340].

Даже те, кто родился в семьях с невысоким достатком, отзываются об этом периоде как о времени, «когда детям и родителям приходилось сталкиваться с меньшим количеством сложных выборов, когда было больше предсказуемости и когда в их сообществе существовал „моральный порядок“, служивший базой для семейных норм»[341]. В итоге семейная жизнь и гендерные роли в 1950-х стали гораздо более упорядоченными и устоявшимися, чем за два десятилетия до и после этого периода: только один из четырех браков заканчивался разводом. Все меньше молодых людей проводили жизнь вне семейной обстановки: едва съехав от родителей, они довольно быстро находили вторую половину, а после вступления в брак довольно быстро рожали детей.

Все эти тенденции контрастируют с современной действительностью, хотя Америке и удалось выправить многие еще более негативные тенденции по этой части, возникшие в 1980-х. Сегодня уровень разводов в стране составляет 41–50 %[342], а доля незамужних девушек в возрасте 18–29 лет – 32 % (в 1950-х она составляла 28 %). Еще более серьезной ситуация выглядит в группе белых мужчин: если в 1950-е неженатых мужчин в возрасте 18–29 лет было 19 %, то в 2020-м – 51 %[343]. Неудивительно, что именно они составляют костяк республиканского электората и наиболее восприимчивы к идее возвращения «старой доброй Америки».

С этим связано второе важное обстоятельство ностальгии по 1950-м: это время было «законопослушным» – минимум социального протеста. Современники вспоминают 1950-е как эпоху, «где все было спокойно и размеренно». Это восприятие обострится на контрасте со второй половиной «буйных 1960-х»[344] и разгулом разных безобразий в современных американских городах. Молодежь 1950-х в основной массе принимала как должное бытовавшие социальные порядки и по большей части разделяла консервативные взгляды. Популярная музыка была медленно-лирической, где-то даже слащавой. После тягот Великой депрессии и тревог Второй мировой войны «американская мечта» проявляла себя не в манифестациях личностной или политической свободы, а в стремлении стать продуктивным членом общества. Для молодых выпускников университетов, в том числе тех, кто, придя с фронта, успел отучиться по государственным программам и стипендиям, безопасность и стабильность были синонимом беловоротничковой работы (желательно в крупной компании), женитьбы, рождения детей и покупки дома в развивающихся пригородах – формула успеха для среднего класса.

Это ощущение «повсеместных добрых намерений и растущего изобилия» активно подпитывалось книгами и журналами, а также набравшими популярность ситкомами[345]. Страна подсела на телевидение – эту, как потом писали, «жевательную резинку для глаз», – а ситкомы и телевизионная реклама активно формировали вкусы и ожидания аудитории.

Этот подъем общеамериканского благосостояния был бы невозможен без масштабной государственной поддержки социальных программ – третье слагаемое успеха 1950-х. Граждане отвечали благодарностью: уровень уверенности в ключевых институтах страны – правительстве, бизнесе, сфере образования – был запредельным. Это тоже естественным образом определяло отношение рядовых американцев к своей повседневности.

Ветераны войны не были обделены и получали соответствующие выплаты (veteran benefits), достаточные, чтобы начать жить заново. «Ветеранские» финансировались в основном из средств федерального подоходного налога для богатых, который в то время достигал немыслимых сегодня 87 %[346], и налога на прибыль корпораций по ставке 52 %. Тем, кто хотел получить образование, эти выплаты покрывали бо́льшую часть расходов на оплату колледжа. Как результат, по сравнению с довоенным периодом число учащихся в университетах выросло почти в два раза.

В 1950 году расходы на общественные работы[347] на всех уровнях правительства составили почти 20 % от общих расходов. Для сравнения: в 1984 году этот показатель упал до 7 %, а в 2024-м и вовсе до 1,4 %[348]. В период с 1950 по 1960 год расходы на невоенное и нежилое общественное строительство выросли на рекордные 58 %; расходы на строительство новых школ – на 72 %; на строительство и модернизацию объектов водоснабжения и канализации – на 42 %. Наконец, правительство США оплатило 90 % стоимости строительства любимого детища тогдашнего президента Дуайта Эйзенхауэра – новой межштатной автомагистрали (Interstate Highway System)[349]. Эти программы позволили создать стабильные, хорошо оплачиваемые рабочие места и сформировали феномен пригородов как пространства комфортной семейной жизни для представителей растущего среднего класса. В отличие от современных программ социальной поддержки, программы 1950-х были не только ориентированы на поддержку здесь и сейчас, но и стимулировали граждан вкладываться в «долгосрочные активы» – идти в университеты, покупать жилье. Субсидии на обучение были тем больше, чем выше была плата за университет и чем дольше человек учился. А вычеты по ипотеке увеличивались по мере того, как люди покупали более качественное жилье. Была пересмотрена вся система жилищного финансирования: правительство поощряло выдачу кредитов с низким первоначальным взносом и долгосрочную ипотеку – все то, от чего отказался бизнес, которому такие практики были невыгодны[350]. Как правило, семьи, получавшие такую поддержку, уже не скатывались в бедность, даже если что-то не ладилось.

Чтобы понять, насколько далеко отошла Америка от той ситуации, два пулитцеровских лауреата, Дональд Бартлетт и Джеймс Стил, приводят пример с покупкой жилья в небольшом городке Левитаун в пригороде Филадельфии, штат Пенсильвания – крупнейшем спланированном поселении (planned community) страны. В 1952 году, когда Левитаун только строился, фабричному рабочему требовался всего один день, чтобы заработать достаточную сумму для покрытия расходов на оформление покупки нового дома, которые тогда продавались в среднем по 10 тыс. долл. К 1991 году такой дом продавался уже за 100 тыс. долл. и рабочему требовалось 18 недель, чтобы заработать достаточно денег только на оплату его оформления[351]. Сегодня такие подсчеты уже никто не ведет, потому что дома в Левитауне (по данным на 2024 год) стоят в среднем по 400 тыс. долл. Зарплата рядового рабочего на одном из местных производственных предприятий в среднем же – 16,20 долл. в час. Это делает покупку собственного дома практически недостижимой мечтой. К слову, многие экономисты считают, что корень всех современных проблем – социальных, политических, демографических и культурных – именно проблема доступности жилья. То, что все меньше молодых людей могут себе позволить его покупку, приводит к выхолащиванию всего, что ассоциируется с американским благосостоянием. Вливание в экономику наличных денег и предоставление сертификатов и льготных процентов на колоссальные суммы – слабая компенсация, когда нет возможности купить собственный угол.

В 1950-х иной была и государственная политика в отношении крупных корпораций. Налоговая ставка для них была существенно выше, чем сейчас, и от них еще требовали распределять до 70 % излишков доходов (rents) в виде премий для сотрудников на всех уровнях, а не только среди руководства компании. Многие фирмы считали важным сохранять лояльность тем городам и регионам, где они начинали свое дело: они продолжали нанимать сотрудников из числа местных жителей, платить налоги в местный бюджет, а рост производительности труда обычно приводил к росту заработной платы. Сегодня компании более мобильны: они ищут более дешевую рабочую силу, низкие налоги и меньшие затраты на ведение бизнеса. Конечно, и сегодня есть те, кто думает об ответственности перед комьюнити, но их стало гораздо меньше.

Сами руководители политического класса Америки того времени, большинство из которых были рождены в XIX веке, в основной массе внушали избирателям доверие. Казалось, что они строят сильное общество, где благосостояние нации распределяется «достаточно равномерно, чтобы каждый имел возможность получить свою долю процветания Америки». Периодически некоторые группы граждан чувствовали себя обделенными, но были возможности организоваться и потребовать от властей большего – в целом система работала ладно. И даже мелькавшие на политическом горизонте призраки коммунизма и противостояния с Советским Союзом не сильно пугали рядовых граждан. Они верили, что руководство в Вашингтоне принимает грамотные решения и убережет страну от новой войны.

Однако у идиллии, которая сопровождает образ 1950-х, была и обратная сторона – она обнажилась в следующем десятилетии. Сегодня некоторые американские историки смотрят на те практики инжиниринга американской семьи, скорее, как на эксперимент, а не на выражение устойчивой традиции. Организация семейной жизни в 1950-х продвигала ценности, которые прежде были для американцев не совсем привычными: особенно идея того, что нужно вкладывать «душу и деньги» только в т. н. нуклеарную семью[352]. Вплоть до 1940-х друзья, работа, соседи, этническая принадлежность и другие социальные институты и организации были не менее важной – а для кого-то даже более важной – «экосистемой жизни». Послевоенная эпоха это изменила: рост пригородов и распространение автомобилей меняли не только облик городов, но и вели к упадку феномена «социальных клубов по принципу соседства» (neighborhood social clubs).

Целым комплексом проблем 1950-е были омрачены для женщин. Во многих штатах они не обладали всей полнотой гражданских прав: им не разрешалось входить в состав жюри присяжных или брать банковские займы на собственное имя. Социальный инжиниринг 1950-х ориентировал женщину на скорое замужество в том числе и по этой причине – жизнь без мужа представлялась гораздо более сложной. Но от замужних женщин требовалось полностью «вливать энергию» в семью. Популярная тогда настольная игра «Барби» – не путать с одноименной куклой[353] – настраивала девочек на принятие патриархата: «Он критикует твою прическу – отправляйся в салон красоты»; «Он позвонил, а ты еще не готова – пропускаешь ход». То, что тогда представлялось нормой женского поведения, сегодня бы назвали продуктом токсичной маскулинности.

С расширением возможностей образования, трудоустройства и потребительских привычек становилось сложнее поддерживать четкие гендерные роли «мужчина – добытчик, женщина – домохозяйка». Вот тут-то и пригождались ситкомы: эти шоу смотрели не для того, чтобы увидеть отражение собственной жизни, но, чтобы увидеть, как должны жить семьи. А еще чтобы подпитаться уверенностью в том, что ты и твоя семья двигаетесь «в правильном направлении»[354].

Сегодня некоторые либеральные социологи пишут, что стабильность 1950-х с ее пряниками в виде экономических возможностей была сконструирована, чтобы сбалансировать кнут расовой сегрегации и иных форм репрессий против женщин, небелых и прочих меньшинств, а граждане того периода были политически пассивны и ориентированы на консьюмеризм. Критики такого положения вещей иногда называют поколение 1950-х «тихушниками» (silent generation). В следующем десятилетии кому-то из этих «тихушников» стало неуютно от собственного благополучия: им казалось, будто уровень жизни представителя среднего класса требовал от них слепого принятия политического статуса-кво. Добровольно соглашаясь на хлеб и зрелища, они переставали чувствовать себя гражданами. Размякнув в материальных благах, эти граждане (и особенно их дети) начали задумываться о характере происходящих в стране политических процессов, собственном предназначении в жизни и ответственности за судьбы Америки. Пресыщенность стала немодной, она уступила место нарочитой аскезе и гражданскому неповиновению. Так на смену сытым 1950-м пришли протестные 1960-е. Американцы потребовали нового набора ценностей, и они их получили: расширение гражданских прав чернокожих, феминизм, отказ от «права собственности» мужа на жену, а родителей – на детей. В 1960-х бунтующие американцы отказывались, как они считали, от «расточительного материализма 1950-х» (wasteful materialism), но на смену ему пришел «я-центричный индивидуализм» (me-first individualism).

Ностальгирующие по 1950-м винят в последующем разгуле этого феномена поколение 1960-х. Те, в свою очередь, считают, что корни обоих явлений уходят как раз в 1950-е. Но конец эпохе 1950-х положила не смена ценностей, как можно подумать, глядя на то, что было в Америке потом, – ценности были производной от настроений граждан, когда стал рассыпаться послевоенный социальный договор между правительством, корпорациями и рабочими. Первое стало все меньше инвестировать в рабочие места и образование, вторые – меньше платить, третьи – меньше верить первым и вторым. Последующие попытки вернуть американцам ощущение величия, в том числе идея «Великого общества» президента Линдона Джонсона, реализуемая в середине 1960-х – начале 1970-х, желаемого эффекта не произвели. Напротив, кто-то до сих пор считает, что многие проблемы Америки коренятся как раз в подобных этой идеях и социальных программах по искоренению бедности и расовой сегрегации, которые породили иждивенцев, а не ответственных граждан. Как водится, дорога в ад оказалась вымощенной благими намерениями. В итоге новые экономические тенденции в 1970-х начали вступать в противоречие со всеми социальными ожиданиями, на которые семьи 1950-х ориентировали своих детей. Винить в этом сами ожидания 1950-х или реалии последующих лет – дело вкуса. Отсюда такой статистический разброс отношений к этому золотому веку.

* * *

Американцы ностальгируют о своей стране образца 1950-х по меньшей мере с начала 2000-х. Тоска по временам, когда все было «как надо», возникла из-за войн в Ираке и Афганистане и нарастающих системных проблем в экономике. Государственная политика, включая изменившиеся приоритеты в финансировании, программы занятости населения и субсидирование поддержки молодых семей и студентов, тоже заметно изменилась не в лучшую по сравнению с 1950-ми сторону[355].

Ностальгия современных консерваторов по «вчерашнему миру»[356] – это попытка не столько вернуться в прошлое через обновление экономики и перезагрузку системы ценностей, сколько отыскать в этом прошлом источник вдохновения для создания привлекательного будущего. Это их шанс на это будущее. Но внедрение новой модели устойчивого развития требует политических усилий и продолжительного времени, а американским политикам, живущим в логике избирательных циклов, этого времени никто не даст – результаты нужны уже сейчас. Поэтому параллельно с попыткой заложить основы долгосрочного развития Трамп и сотоварищи пытаются возродить саму моду на консерватизм, осуществить ребрендинг этого течения и его носителей. Показать, что «человек консервативный» сегодня – это не стереотипный реднек[357], а образованный, состоятельный, верующий в Бога гражданин с адекватным взглядом на жизнь. Этим объясняются частые появления на публике ключевых членов администрации с супругами и детьми, их посты в социальных сетях цитат из Библии, записи мотивационных рилсов с «базированными»[358] жизненными установками. Одним словом, сегодня новые правые Америки пытаются доказать согражданам и остальному миру, что консерватизм может быть еще и стильным. И судя по общественной реакции на все эти поступки, спрос на эту повестку внутри Америки и по всему миру есть. Людям просто нужно демонстрировать позитивный пример «сверху», изгнать нагнетаемое поп-культурой стеснение выглядеть немодным, потому что традиционные ценности – это не про моду, а про силу государства, устойчивость общества и подлинную, а не навязываемую индивидуальную свободу.

Профессор политологии из Университета Джорджа Вашингтона Сэмуэль Голдман обращается к другому культурному феномену – он называет его «национализмом Ральфа Лорена»[359]. Любимый модельер первых леди США – Лорен одевал Бетти Форд, Нэнси Рейган, Хиллари Клинтон, Мишель Обаму и Меланию Трамп[360] – одновременно считается создателем американского стиля в одежде – расслабленного, комфортного, при этом нарядного и недешевого. Такое сочетание важно: Лорен сумел создать бренд, который нравится элите, но одновременно представляет как будто аутентичный стиль глубинной Америки. Американская практичность перемешивается у него с яркими цветами, а пуританская аскетичность – со склонностью пускать пыль в глаза. Пожалуй, еще важнее то ощущение, которое он хочет создать, – «наряды для абсолютно счастливых и довольных жизнью людей». Девиз Лорена: «Я занимаюсь не тканями, я занимаюсь мечтами». Сохранение американской мечты через создание «великого американского стиля» – эта его миссия как модельера-предпринимателя резонирует с тем, о чем ностальгируют сами американцы. Кто-то назвал это жанром «оплакивания мира, который мы потеряли». Даже если все это – просто рекламные трюки маркетологов его компании, и «мир Ральфа Лорена» никогда не был реальным отражением Америки, он выражал некий ее нарисованный идеал – богатство, традиции и красоту. В последние лет десять, как выразился один культурный критик, этот идеал «потерялся среди людей в толстовках-худи и легинсах».

Рассуждая о возможности укрепить в сознании американцев феномен «национализма Ральфа Лорена», Голдман формулирует суть происходящего: «[Созданный Лореном] мир – это не моментальный снимок лучшего прошлого. Это подражание всему, чем он восхищается, разграбленное и собранное заново по заказу. Его детство и жизненный опыт помогли ему выбрать для своих коллекций элементы, которые он находил красивыми, и отбросить обременительные, иногда трагические истории, которые их породили. Вместо ностальгии и всяческих ограничений определяющими чертами Америки Ральфа Лорена являются оптимизм и свобода… [Но] Как бы прекрасна она [воссозданная Лореном Америка] ни была, мы не можем ее вернуть, просто надев старое твидовое пальто»[361].

У «национализма Ральфа Лорена» есть и обратная сторона: излишнее «опоп-культуривание» этого движения может все свести к внешним атрибутам, форме, выхолостив содержание. Но в среде консервативных американцев действительно есть спрос на возрождение величия через прокачку граждан оптимизмом и возвращение им свободы – две вещи, которых, как им кажется, демократы народ лишили. Но оптимизм – это ощущение, требующее постоянной поддержки, а свобода – это состояние, требующее постоянной защиты и гарантий. Если этого не происходит, вместо золотого века Америка продолжает жить в иллюзии века «позолоченного»[362].

Сегодняшние попытки реконструировать уют прошлого для величия будущего происходят в отсутствие ключевых условий, при которых такой уют создавался три четверти века назад. Крепкая семья, хорошее образование, грамотный язык, тонкий вкус к вещам – безусловно, то, к чему американцы (и не только они) хотели бы и имеют моральное право стремиться. Достаточно ли индивидуального или даже группового стремления для воссоздания ушедшей эпохи, когда сегодня вся система функционирует иначе, чем тогда? Или нужно смириться с тем, что тот период был исторической аномалией, не воспроизводимой в нынешних условиях, и постараться вернуть не привлекательную стилистику того периода, а главное – условия развития государства и общества. Впрочем, сам Лорен считал иначе: «Сначала вы покупаете одежду, а потом создаете жизнь, в которую она вписывается». Если так, возможно, в этом и есть замысел воссоздания вокруг себя эстетики золотого века: она сама по себе должна стимулировать к работе над системными переменами по возвращению себе потерянного рая 1950-х.

Президент Джимми Картер представляет журналистам солнечные панели на крыше Белого Дома. 20 июня, 1970 г.

Источник: Bill Fitz-Patrick/Jimmy Carter Presidential Library and Museum/NARA

Руководители и владельцы крупных технокорпораций на инаугурации президента Дональда Трампа 20 января 2025 года.

Источник: Julia Demaree Nikhinson/Pool via AP

Коммерческая реклама стиральных машин George Dee Magic Washer с антикитайским политическим подтекстом (1886).

Подпись под плакатом гласит: «Китайцы должны убраться. Теперь, когда есть такая ЧУДЕСНАЯ СТИРАЛЬНАЯ МАШИНА, они здесь не нужны…».

Источник: Wikimedia

Питер Тиль и Тим Кук (Главный исполнительный директор компании Apple) на встрече с Дональдом Трампом через три недели после его первой победы на президентских выборах. 14 декабря 2016 год.

Источник: Getty Images

Эпизод фильма «Таксист» (1976).

Фото 1950-х гг., изображающее «образцовую» американскую семью.

Источник: Shutterstock

Яппи.

Источник: Piesman M., Hartley M., Johnson L.S. The Yuppie Handbook: The State-of-the Art Manual for Young Urban Professionals Paperback. Long Shadow Books, 1984.

Дональд Трамп и Джей Ди Вэнс.

Источник: Shutterstock

Рис. 5. Количество граждан Китая, обучающихся в США, по учебным годам

Источник: OpenDoorsData.org