Имя Генри Киссинджера известно даже тем, кто далек от мира политики. Родившись еще в Веймарской республике и вовремя покинув гитлеровскую Германию, Хайнц Альфред Киссинджер[310] прошел путь от иммигранта до госсекретаря и советника нескольких президентов США, архитектора Pax Americana и фактически политконсультанта всего мира. Он как-то вспоминал, что, будучи профессором в Гарварде, приходил на вечеринки, забивался в угол и утомлял своими рассуждениями о внешней политике тех немногих, кто подходил его послушать. Спустя годы его спросили, сделал ли его опыт работы на посту госсекретаря более интересным оратором. «Не совсем, – ответил Киссинджер, – но сейчас, когда я хожу на вечеринки, люди стоят в очереди, чтобы только поскучать в моей компании».
Генри Киссинджер прожил сразу несколько эпох и сам в итоге стал человеком-эпохой. Говорить о нем всегда сложно как минимум по двум причинам. Во-первых, потому что нерассказанных историй о его жизни почти не осталось. Во-вторых, потому что Киссинджер – это не просто мыслитель, историк или политический деятель. Это одновременно феномен, бренд и миф. Но, пожалуй, главное, что о нем можно сказать: Киссинджер всегда тонко чувствовал конъюнктуру международной жизни и умел оставаться актуальным во все времена. Когда только появилось ядерное оружие, он был в авангарде исследователей темы ядерного сдерживания; когда все думали, что история закончилась, он взялся резюмировать эволюцию международных отношений в ставшей уже эпической «Дипломатии»[311]; когда США в очередной раз задумались о своей роли в мире, Киссинджер вслух задался вопросом: «Нужна ли Америке внешняя политика?»; когда руководство в Белом доме осознало, кто будет главным противником Америки в XXI веке, бывший госсекретарь рассказал о Китае в одноименной книге, поместив туда весь предыдущий опыт работы с этой страной-цивилизацией; когда в Вашингтоне забеспокоились о миропорядке, Киссинджер нашел что сказать и по этому поводу. И вот когда все принялись писать про искусственный интеллект, 90-летний Киссинджер поехал в Кремниевую долину изучать, что это такое. Впрочем, история его интереса к связи технологий, геополитики и идеологии началась задолго до этого.
27 декабря 1958 года состоялось совместное заседание Американской ассоциации политических наук (APSA) и Американской ассоциации содействия развитию науки (AAAS). В тот день профессор Йельского университета Карл Дойч – впоследствии всемирно известный социолог – представил свое видение того, как технологии влияют на международную политику. Интерес к теме в ту пору набирал обороты по обе стороны океана: советско-американская гонка вооружений и борьба за освоение космоса плотно увязывали научный потенциал государства с его великодержавным статусом.
Мероприятия, подобные совместному заседанию двух ассоциаций, по понятным причинам привлекали не только ученых, но и сотрудников американских госведомств. В это время популярность в академических кругах набирал другой исследователь – молодой (ему тогда было немного за 30) доктор наук Гарвардского университета Генри Киссинджер. В профессиональном сообществе его авторитет вырос в том же году после публикации книги о влиянии ядерного оружия на внешнюю политику.
Доклад Дойча стал заочной полемикой с тезисами Киссинджера. Дойч оспаривал идею «решающего влияния» технологий на исход войн и доказывал, что чрезмерная вера в технологии играет с государствами злую шутку: они начинают переоценивать собственные успехи, недооценивать достижения противников и делают ставку на «быстрые победы с помощью чудо-оружия», что зачастую оборачивается болезненным поражением. Эти предостережения Дойча часто вспоминают, как только США увязнут в очередном конфликте, будь то Вьетнам, Афганистан или Ирак. Но тогда, в конце 1950-х, сообщество разделилось на апологетов и скептиков влияния технологий на стратегию государства: одним казался ближе подход Киссинджера, другим – Дойча.
Новая волна экспертно-академических дискуссий о роли технологий в политике пришлась на 2000-е. Профессор Джорджтаунского университета Чарльз Вайс придумал метод «шести образов». По его мнению, технологии – это одновременно и «вылетевший из бутылки джинн», чье влияние быстро расходится по международной системе, и способ изменить правила игры; источник проблем и двигатель развития международных макроявлений; инструмент внешней политики и субъект, управление которым обеспечивает «подачу воды на мельницу» мировой политики. Вайс считал, что технологические новации не способствуют демократизации политических режимов, скорее даже наоборот.
Для госструктур этот подход оказался полезным – разведсообщество США «учло» предложенную аналитическую призму, – но недостаточным. Поскольку в недрах американской разведки традиционно немало поклонников геополитики, предложенная аналитиками консалтинговой группы «Стратфор» примерно в то же время теория взаимосвязи технологических и геополитических революций имела едва ли не большую популярность. Ее суть в том, что международные отношения в их нынешнем виде – это продукт трех промышленных революций, каждая из которых по-своему меняла то, как люди живут, работают, думают и сосуществуют. За каждой промышленной революцией почти сразу же следовала «геополитическая революция». Чтобы понять, как будет выглядеть геополитика будущего, нужно в каждой из предыдущих промышленных революций найти реперные точки, систематизировать их и спроецировать на нынешнюю, т. н. четвертую промышленную революцию. Эта теория выглядела более приземленной, чем предыдущие, что повышало ее шансы быть положенной в основу внешнеполитического планирования. Тем не менее поиск формулы успеха в великодержавном противостоянии продолжился. И вот тут в который раз пригодились новые наблюдения Киссинджера.
Проведя несколько месяцев в Кремниевой долине, Генри Киссинджер поделился увиденным и осмысленным на страницах журнала «Атлантик» в июне 2018 года. Для профессионалов в области технологий тема искусственного интеллекта (ИИ) не была чем-то новым, но в повестке международных отношений она появилась всего за несколько лет до этого. На тот момент мало кто высказывался о характере представляемых этим явлением угроз так доходчиво, как это сделал патриарх американской политики.
«До сих пор технологическим прорывом, изменившим ход современной истории, можно было назвать изобретение печатного станка в XV веке. В результате появился доступ к эмпирическим знаниям, вытеснившим религиозные доктрины, на смену эпохе религии постепенно пришла эпоха разума. Человеческая прозорливость и научные знания заменили веру как основной критерий сознания. Информация хранилась и систематизировалась в разрастающихся библиотеках. Эпоха разума стимулировала мысли и действия, сформировавшие современный мировой порядок.
Но сегодня этот порядок переживает трансформацию на фоне новой, еще более стремительной технологической революции, последствий которой мы пока не осознаем. В результате может возникнуть мир, опирающийся на машины, управляемые данными и алгоритмами, а не этическими и философскими нормами.
Мы живем в эпоху Интернета и уже сталкиваемся с некоторыми вопросами, которые с распространением искусственного интеллекта станут еще острее. Просвещение предоставляет традиционные истины свободному, склонному к анализу человеческому разуму. Назначение Интернета – ратифицировать знания посредством аккумулирования и манипулирования увеличивающимися массивами данных. Когнитивные способности человека утрачивают личностный характер. Индивидуум превращается в набор данных, и данные начинают доминировать»[312].
В этом эссе Киссинджер сумел сформулировать, возможно, главную проблему ИИ: он меняет само сознание человека. На протяжении человеческой истории философы, религиозные лидеры, государственные деятели и ученые выдвигали идеи, которые потом претворялись в жизнь. Искусственный интеллект делает все наоборот: он создает некоторые «реальности», которые в дальнейшем развиваются по его собственному «внутреннему импульсу» (на основе анализа собранных и обработанных данных), и эти «реальности» усваиваются человеческим сознанием. Именно по этой причине, по мнению Киссинджера, ИИ бросает вызов традиционному взгляду на само человеческое сознание. Современные государства, усматривающие в развитии технологий ИИ ключ к неоспоримому лидерству в международных отношениях, напоминают древних алхимиков, изыскивающих заветный философский камень. Считалось, что этот камень способен исцелять от всех болезней, превращать неблагородные металлы в драгоценные и дать человеку вечную жизнь. Вполне вероятно, что возможности искусственного интеллекта в недалеком будущем позволят делать все то же – главное, теперь в руках ученых есть конкретные знания и технологии, как такой «камень» изобрести.
Рассуждения Киссинджера подвели политиков и экспертов к мысли: сам источник силы в великодержавном противостоянии XXI века меняется. Одни таким источником видят технологии искусственного интеллекта (ИИ), другие – 5G, третьи – квантовый компьютер, четвертые – биоинженерию. Кто-то считает, что раз почти все технологии создаются на основе т. н. больших данных, именно данные – главный источник силы и инструмент управления свободой в современном мире. Для четвертой промышленной революции они – то же, что паровой двигатель, электрический ток и атомная энергия для предыдущих революций. Стало быть, залог победы в технологическом противостоянии великих держав – контроль над большими данными и установление своего права на регулирование техноплатформ.
Все это накладывается и на новое издание межгосударственного соперничества, где главным противником выступает Китай. Торговые споры, давление на главных китайских производителей технологий 5G, перекраивание рынков и управление цепочками поставок полупроводников – те «пространства» нового противоборства, за которые будет вестись борьба в XXI веке. Освоив технологии геополитики в прошлом веке, государства переходят к соперничеству в сфере геополитики технологий. Сумевший навязать свой цифровой стандарт наибольшему количеству юрисдикций получит безусловное конкурентное преимущество, будет располагать невиданными ранее ресурсами силы и контроля. Звучит как сценарий голливудского фильма о звездных войнах, но в реальности это небольшое преувеличение. Борьба США и Китая – это больше чем очередная технологическая гонка, это прежде всего кибернетическое соревнование, конкуренция моделей управления.
По этой причине значимая, если не ключевая, роль принадлежит новым, по сравнению с холодной войной, участникам этой схватки – гигантским технологическим корпорациям, Big Tech. Многие процессы сегодня связаны с попытками правительств ограничить власть техногигантов и подчинить их ресурсы интересам государства, в том числе в сфере внешней политики. Техногиганты, однако, уступать не собираются: большинство руководителей этих компаний убеждены, что задавать нормы и правила поведения в различных сферах (к слову, не только в «цифре») должны не коррумпированные окуклившиеся политики, а именно они – носители нового знания и свежих подходов. Хотя большинство из них предпочитают сотрудничать с правительственными структурами, чем враждовать с ними, параллельно они продолжают наращивать собственный потенциал: инвестируют и скупают по всему миру разнообразные стартапы, связанные с ИИ, даже обзаводятся частными наемными армиями[313].
Впрочем, более вероятным кажется не сценарий «или эти, или другие», а именно слияние мощи государства и технокорпораций. Возрастающая вовлеченность техногигантов в процесс создания и контроля (не только через программное обеспечение и сервисное обслуживание, но и культивирование самой философии) ключевых для безопасности и всего будущего США проектов едва ли оставляет шансы на то, что американское правительство сумеет (даже если бы хотело) сепарироваться от их влияния на политику страны. В том числе по внутриполитическим сюжетам.
Государства опасаются техногигантов, но (пока) сохраняют правовые и силовые инструменты воздействия на них. Более того, правительство поощряет существование и развитие сразу нескольких таких корпораций и ведомых ими проектов. Во-первых, так можно оставаться «над схваткой» и выступать арбитром стимулирующей конкуренции. Во-вторых, сохраняется больше шансов, что в результате работы сразу нескольких «манхэттенских проектов» можно будет получить разные модели ИИ, а то и разработать наиболее мощный, супер-ИИ.
Техногигантам же государства нужны для получения доступа к гражданам – и их данным – для разработки еще более совершенных технологий, продвижения продуктов и правовой легитимации своих технорешений. Разница будет только в том, на какой «проект» будут ориентироваться правящие элиты – глобалистский, как было при Обаме и Байдене, или национально-ориентированный, как стало при Трампе.
К слову, возвращение к власти самого Трампа стало возможно в том числе потому, что его поддержали некоторые из т. н. техномонархов – убежденных сторонников централизованного (где-то даже авторитарного) правления и интеграции технологических новаций в госуправление, систему принятия решений и осуществление «наблюдения» за обществом. Яркими представителями этого движения, из наиболее известных широкой публике, можно считать Илона Маска и Питера Тиля. Возможно, потому, что они еще и самые идейные. Руководители других компаний, как, например, Джеф Безос («Амазон») или Марк Цукерберг («Мета»[314]), тоже идейные, но как будто более гибкие. Еще год назад они сотрудничали с администрацией Байдена в деле продвижения леволиберальной повестки и помогали дознавателям засадить Трампа за решетку, а сегодня активно выступают в роли защитников страны от противников Америки и продолжают при этом получать жирные государственные контракты.
Возможно, погоня только за долларом была бы меньшей проблемой, если бы ключевые игроки Кремниевой долины не стали предлагать, как они это делают в последние годы, еще и некую философию управления американским государством, а то и всем человечеством. Сегодня ключевые проекты в техносфере сфокусированы преимущественно на биомедицине, (военной) безопасности, освоении космоса и «цифре». Но фактически все они в той или иной мере работают именно на изучение и создание новых форм контроля над человеком, изменение его природы и сознания. В новой борьбе за власть человек – одновременно главная уязвимость, главный ресурс и главный приз. Но все люди вместе – это управляемые различными алгоритмами «сгустки данных». Такой вот парадокс. Пока непохоже, чтобы кого-то всерьез заботило, что человек стремительно (и незаметно для себя) утрачивает свободу в результате утраты контроля над личными данными – ведь на кону победа в соревновании века.
Вместе с тем масштаб происходящего и того, что еще грядет, потрясает. Например, инициатива Stargate – крупномасштабный совместный проект правительства США и компании OpenAI[315], ориентированный на разработку физической и цифровой инфраструктуры, «необходимой для разработки и поддержки искусственного интеллекта (ИИ) следующего поколения». По сути, это гигантский проект объемом свыше 500 млрд долл. на пять лет, представляющий собой сеть из двух десятков дата-центров, задача которых – сбор данных и накопление вычислительных мощностей. Ядро программы – проекты в области биотеха и медицины, изучающие в том числе возможности продления жизни человека и генетических модификаций.
Или программа Mega Starlink – масштабный проект компании SpaceX Илона Маска, направленный на создание спутникового интернета. Изначальные планы Маска включали вывод на орбиту 12 тыс. низкоорбитальных спутников, однако теперь компания планирует «загустить» эту сеть до 42 тыс. Официальная задача – обеспечить более быстрое и стабильное соединение, особенно в регионах, где доступ к Интернету по разным причинам затруднен. В случае если проект удастся реализовать, мир фактически станет для Америки «прозрачным» и, соответственно, более проницаемым. Какие возможности для военного и гражданского использования несет такая «прозрачность» (и проницаемость), можно сколько угодно долго фантазировать.
Есть еще проект «Золотой купол» (Golden Dome) – инспирированная Стратегической оборонной инициативой (СОИ) Рональда Рейгана программа создания эшелонированной системы противоракетной обороны, включающая в себя группировку спутников, оснащенных датчиками и космическими перехватчиками. «Золотой купол» призван обнаруживать и уничтожать баллистические, гиперзвуковые и крылатые ракеты до их запуска или во время полета. Учитывая серьезный настрой руководства США на создание такой системы, все ведущие технологические компании – SpaceX, Palantir и Lockheed Martin – хотели бы получить в ней свою долю участия и, вероятно, ее получат. Тот же SpaceX уже разрабатывает один из главных компонентов этой программы – тяжелую многоразовую ракету Starship. По замыслу ее создателей, она должна быть способной выводить на орбиту около 200 т груза, совершать дальние полеты вплоть до Луны и даже Марса и нести одновременно до ста космонавтов. Амбиция распространяется и на частоту предполагаемых полетов – ежегодно до сотни запусков уже к 2035 году.
Наконец, проект Orbion калифорнийской компании Aechelon Technology, специализирующейся на «визуальной симуляции синтетической реальности». Он предполагает создание первого цифрового двойника Земли. Фактически это платформа, где спутниковые снимки, данные радаров, видеофотограмметрия и искусственный интеллект интегрируются в динамическую 3D-модель планеты, обновляемую в режиме реального времени. Платформа разрабатывается для моделирования разных процессов в окружающей среде, управления экосистемами, транспортными, логистическими и инфраструктурными проектами. Сама компания ранее проводила аналогичные моделирования для испытания американских истребителей F18 и F35, но широкой публике о ней известно немного: у компании даже нет страницы в «Википедии», как и у ее руководителя, человека с именем, подходящим для игры в стиле киберпанк, – Игнасио Санс-Пастор.
Интегратором же всей системы национальной безопасности Америки становится компания Palantir, тесно связанная с разведсообществом государства[316]. На ноябрь 2025 года ее рыночная капитализация составляла свыше 455 млрд долл. – 13-е место в рейтинге крупнейших техногигантов по этому показателю. Однако в том, что касается именно безопасности современной Америки, Palantir – технологическое ядро и «мозговой центр», а его создатели, Питер Тиль и Александр (Алекс) Карп, продвигают не просто технологические продукты и решения, но и конкретные философии того, как «защитить Запад» и изменить человека. Впрочем, эти философии едины только в своем конечном желании помочь Америке. Но как это сделать, они видят по-разному[317]. Подобно тому как представители американской элиты спорят между собой о том, кто предал «идею Америки», вовлеченные в политику «техномонархи» добавляют к этому свой вопрос: кто торпедирует прогресс – левые (как считает, например, Тиль) или правые (как думает Карп).
Рожденный в Германии и проведший детские годы в Южной Африке сын инженера химической промышленности Питер Тиль – сторонник философии Карла Шмитта[318]. У Алекса Карпа еще более интересный бэкграунд. Сын педиатра и художницы, уроженец Нью-Йорка, Карп с ранних лет был вовлечен в правозащитную тематику, которая так волновала его родителей, что логично, учитывая, что отец Карпа – еврей, а мать – афроамериканка. Окончив бакалавриат по философии в небольшом колледже в штате Пенсильвания, Карп поступил в 1989 году на юридический факультет Стэнфорда, где он и познакомился с Тилем, изучавшим там философию. Вспоминая те годы, Тиль рассказывал, что обоих юношей учеба в университете тяготила, и единственной отдушиной стали их с Карпом ночные дискуссии в студенческом общежитии на разные политические темы: «Он был больше социалистом. Я – больше капиталистом. Мы спорили друг с другом, как дикие животные»[319].
Сложно сказать, кто на кого больше повлиял, но по окончании Стэнфорда Карп отправился в родной город Тиля Франкфурт-на-Майне и поступил в докторантуру по неоклассической социальной теории местного университета имени И. Гёте. Там, под руководством специалиста по фрейдистской психоаналитической теории, он погрузился в мир идей Франкфуртской школы – объединения неомарксистских теоретиков и культурных критиков. По возвращении из Германии бывшие однокашники Тиль и Карп основали в 2004 году Palantir – по названию легендарного «видящего камня» из «Властелина колец», эльфийского артефакта, используемого и как инструмент связи и наблюдения за событиями в других местах или прошлом, и как инструмент манипуляций[320].
Оба товарища, Тиль и Карп, разделяют философию Рене Жирара[321]. Представление Жирара о человеке как существе, ориентированном на подражание и неспособном к самостоятельному творческому процессу, приводит обоих к мысли, что человек склонен копировать, скорее, что-то плохое, а значит, и в обществе будет сохраняться насилие. Однако шанс «идти по правильному пути» у человека есть – для этого нужно помогать его «взрослению», задавать правильные установки, направлять – и да, контролировать. В этом смысле сооснователи Palantir считают развитие и повсеместное внедрение технологий способом сохранить самостоятельность человека (от зловредных влияний других), а не лишить его таковой.
Для доказательства своей правоты Тиль оперирует христианскими образами. Его центральный тезис в том, что современные международные отношения слишком сфокусированы на политике безопасности, а политики – на мнимой заботе о том, как избежать апокалипсиса, по причине чего они во всем видят угрозу, от ядерного оружия до ИИ. По его мнению, сопутствующие страхи приводят к навязчивому стремлению установить «порядок и глобальную безопасность», а под этой маркой подавляют свободу, тормозят прогресс и создают условия для тоталитарного правления. Тиль заключает, что как раз такое отношение открывает путь к приходу Антихриста как фигуры или, точнее, системы, возникающей не из хаоса, а из стремления к контролю и безопасности: «Эта сила будет править, обещая „мир и безопасность“, используя страх общества перед катастрофами (ИИ, изменение климата, биологическое оружие) для оправдания собственной все возрастающей власти»[322].
Одних такие параллели пугают: кто-то даже говорит, что Тиль все ловко переворачивает с ног на голову и под рассказы об Антихристе хочет убедить людей, что ничего страшного в том, чтобы их жизни контролировали техногиганты, нет – как будто техногигантам до́лжно верить больше, чем правительству. Мол, это и есть добровольное принятие на себя «числа зверя». Другие не видят большой проблемы в его рассуждениях, полагая их кто досужими «размышлизмами» запутавшегося в себе миллиардера[323], кто логичным продолжением протестантской традиции из всего придумывать себе религии[324].
У Карпа с виду более приземленная философия. В книге «Технологическая республика» он сперва говорит о том, что и так всем понятно: страны без мощного научно-технологического потенциала («ИИ и кибербезопасность») не могут претендовать на что-то серьезное в международных делах, а будут только постоянно страдать от действий более дееспособных игроков. Соответственно, прорывные технологии и цифровая инфраструктура представляются новыми двигателями мощи и влияния – они превосходят традиционную военную силу и способны преобразовать системы управления, безопасности и развития экономики. Однако за всем этим стоит более сложная система взглядов. По мнению Карпа, компании Кремниевой долины не должны ориентироваться только на потребительские товары («супер, теперь есть новое приложение, где людям можно подставлять мордочки котиков!»), но должны предлагать решения более важных и сложных общественных задач – национальная оборона, здравоохранение, образование. Он ратует за культивирование в обществе «инженерного мышления», развитие государственно-частных партнерств. Все это, в его философии, должно быть направлено на то, чтобы сохранять «конкурентоспособность западного мира» и защищать демократические общества от «авторитарных технологических достижений». Если Тиль озабочен «приходом Антихриста», как он его понимает, Карпа больше волнует «упадок демократии» и утрата глобального лидерства Америки по причине «отсутствия амбиций» и «этической вовлеченности» в развитие технологий[325].
Эти где-то внутренне противоречивые воззрения и неоднородные философии прекрасно уживаются в практической деятельности компании: Palantir собирает большие объемы самых разных данных, от записей телефонных разговоров и просмотра интернет-сайтов до переписки в социальных сетях, заказов доставки и оплаты коммунальных услуг, и на их основе предлагает правительству США необходимые «кастомизированные» решения, в основном связанные с вопросами общественной безопасности.
Одни обвиняют компанию в разработке алгоритмов слежки за нелегальными мигрантами, другие хвалят за то, что якобы их разработки помогли вычислить нахождение террориста Бен Ладена и тем самым помогли его ликвидации в мае 2011 года. Если продвигаемые создателями Palantir идеи представляются им «программным обеспечением», на котором может (и должна) заработать новая Америка («пост-Америка»?), то их личные отношения – продуктивное деловое партнерство при несовпадении взглядов на жизнь[326] – могло бы стать ролевой моделью отношений консерваторов и либералов.
Еще более суровая и менее терпимая к союзу с либералами философия некоторых представителей правых от Вашингтона до Калифорнии развивается в лоне идеи «темного просвещения» (Dark Enlightenment), возникшей в конце 2000-х. Ее идейный вдохновитель, Куртис Ярвин, некоторое время в 1990-х поработал в Кремниевой долине и проникся идеями популярного в тех краях либертарианства. Затем он основал собственную компанию – компьютерную платформу Urbit как децентрализованную сеть персональных серверов – и стал автором нескольких популярных блогов, где писал под разными псевдонимами. Выпускник Брауновского университета, одного из учебных заведений престижной Лиги плюща, корнем всех зол он видит либеральную демократию, прогрессистскую идеологию и продвигаемое ими всеобщее равенство. Все это, по его мнению, безобразие поддерживает инфраструктура в виде союза академического сообщества, главных СМИ и неправительственных организаций – «могущественная, но безответственная олигархия, формирующая общественный дискурс и подрывающая традиционный общественный порядок». Он называет этот альянс «Собором» (the Cathedral), а его идеологическую систему сравнивает с религиозным институтом, сектой, обращающей граждан в свою «веру». На демократию он особо не надеется и считает, что текущая ситуация свидетельствует о провале «эксперимента американской демократии». Стало быть, и созданные ею институты не могут эту ситуацию исправить. Взамен Ярвин предлагает принять модель неокамерализма (neocameralism), где госуправление перестраивается на манер сети корпораций во главе с «суверенным генеральным директором (CEO), обладающим абсолютной властью». Свобода граждан в такой системе должна обеспечиваться конкуренцией между «правительственными корпусами» – граждане смогут выбирать более эффективную, с их точки зрения, корпорацию управления. По задумке, такая система будет более элитарной, авторитарной, но и одновременно распределенной, децентрализованной. Чтобы создать такую «прекрасную Америку будущего», нужно решиться на «внутренний переворот»: прежде всего уничтожить политическую бюрократию и заменить всех госслужащих лоялистами, ограничить влияние судов и прессы и зачистить от левацких идей университеты[327].
Если все это звучит очень знакомо, то можно вернуться к началу книги и перечитать, с чего хотел начать Дональд Трамп, обещав в 2016-м «осушить болото», и с чего он начал в 2024-м, создав под Илона Маска Департамент эффективности правительства. Что из этого вышло на практике, известно – немного. Но интересно другое: неудачи администрации принципиально не изменили отношения правоконсервативных республиканцев к идеям «темного просвещения». Самого Ярвина по-прежнему считают фигурой, оказывающей влияние на многих значимых политиков в окружении Трампа (включая вице-президента Джей Ди Вэнса и главного политсоветника Трампа в его первое президентство Стива Бэннона), а критики из стана демократов не перестают клеймить его философию «антидемократической», «неомонархистской», «неофеодальной», «неореакционной» и, любимое, – «фашистской».
Наблюдающие за всеми этими «прожектами» со стороны резонно возражают, что все это делу не поможет, поскольку ни одна из моделей не меняет главного – ориентацию на общественное потребление. Просто одни «архитекторы новой реальности» считают, что залогом нового роста может стать какой-то новый (желательно неисчерпаемый) источник энергии – будь он естественным, искусственным или космическим, – и в этом смысле возлагают особые надежды на науку и технологии. Другие прикрывают те же намерения заботой об общественном благе. В действительности же всех «техномонархов», вне зависимости от идеологических полутонов, интересует сегодня вопрос накопления энергетической мощи, данных и талантов[328]. Без этого разрабатывать, создавать и продвигать новые технологии (включая пресловутый искусственный интеллект) невозможно, какие бы искрометные идеи и философии их не подпирали. Стало быть, это и есть «контурная карта» мировой политики на ближайшие десятилетия, где государства, не видящие иного способа возродить собственную мощь, кроме как через «технологическое обновление», будут все больше вкладываться в технологии военного назначения и мешать конкурентам получать аналогичные мощности – энергетические, цифровые, демографические.
«Может пройти много времени, и технологии уже будут влиять на мир, прежде чем человек обратится к какому-то новому философскому осмыслению нового мира, если это вообще произойдет», – заметил как-то Киссинджер после посещения штаб-квартиры Google. Спустя 60 лет он все же примирился с Дойчем в главном: чрезмерная вера в технологии играет с государствами и людьми злую шутку. Но как от этого спастись, пока никто не придумал.