«Минуло восемьдесят семь лет с тех пор, как отцы наши основали на этом континенте новую нацию, зачатую в Свободе и верующую в то, что все люди рождены равными.
Сейчас мы проходим великое испытание гражданской войной, которая решит, способна ли устоять эта нация или любая другая, подобная ей по рождению и по призванию. Сегодня мы встречаемся на великом поле брани этой войны. Мы встречаемся, чтобы посвятить часть этой земли тем, для кого она стала последним пристанищем, тем, кто отдал свою жизнь ради жизни этой нации. Сделать это – уместно и правильно.
Однако в высшем смысле мы не можем посвятить, мы не можем освятить, мы не можем одухотворить эту землю. Отважные люди, живые и мертвые, сражавшиеся здесь, уже совершили обряд такого освящения, и не в наших скромных силах что-либо прибавить или убавить. Мир едва ли заметит или надолго запомнит то, что здесь было сказано. Но он никогда не забудет того, что здесь было совершено. Давайте же мы, живые, посвятим себя завершению дела, над которым трудились до нас с таким благородством те, кто сражался здесь. Давайте посвятим себя великой цели, все еще стоящей перед нами, – перенять у этих погибших здесь достойных людей еще большую приверженность тому делу, которому они всецело и до конца сохраняли верность. Давайте торжественно поклянемся, что смерть их не окажется напрасной, и что эта Богом хранимая нация возродится в свободе, и что власть народа, волей народа и для народа не исчезнет с лица Земли»[363].
Это выступление 16-го президента США Авраама Линкольна на открытии солдатского кладбища в Геттисберге 19 ноября 1863 года – самая короткая в истории речь политического лидера. За четыре месяца до этого здесь, в Геттисберге, штат Пенсильвания, произошло наиболее кровопролитное сражение Гражданской войны. Потери сторон за неполных три дня были огромными: 7058 человек убитыми, 33 264 ранеными, еще 10 790 пропали без вести[364]. По всей округе дома и церкви были переоборудованы в полевые госпитали. Местные жители выкопали свыше ста братских могил, куда сгружали тела погибших, и еще несколько дней после битвы собирали по всему полю оторванные конечности. В отдельные кучи стаскивали убитых лошадей и мулов – около 5000 тел, – их затем сжигали в огромных кострах, зловонный запах которых еще долго владел местностью. Геттисбергское сражение стало переломным моментом Гражданской войны: войска Юга были вынуждены отступить, инициатива перешла в руки Севера.
В 272 словах своего выступления Линкольну удалось соединить рацио и эмоцио, наполнить тяжелое психологическое состояние народа подлинным смыслом произошедшего: Гражданская война была не просто борьбой одних штатов против других, но сражением за высокую миссию «возрождения свободы», движением к истинному равноправию всех граждан в едином государстве. Если «зачатие» американской нации состоялось в Войне за независимость, то Гражданская война стала актом ее рождения.
Сегодня каждый второй наблюдающий за Соединенными Штатами характеризует происходящее в этой стране как «новую гражданскую войну». Одни предвосхищают неминуемый крах Америки в результате этой «войны», другие прогнозируют великое перерождение нации, третьи ожидают перехода в новое, более умеренное, качество «обычной державы».
У каждой из этих групп есть достаточные основания верить в правоту именно своего сценария. Хотя есть ощущение, что большинство аргументов связаны с личным отношением к Америке: те, кто ее любит, желают ей успеха и ищут ей оправдания; те, кто ее презирает, желают ей поражения; те, кто ей завидует, надеются с ней подружиться; а те, кто по ней тоскует, ожидают, что она изменится в какую-то более удобную сторону.
Есть и те, кто вообще не считает сложившуюся ситуацию сколько-нибудь критической. Америка, говорят они, существует в диалектике конфликта двух политико-идеологических лагерей практически с момента своего основания. Каждый лагерь традиционно поддерживает определенная группа промышленных и финансовых интересов[365]. Гражданская война была пока единственным случаем в истории США, когда попытки каждой группы установить правила и распределить ресурсы в свою пользу окончились военным конфликтом в масштабах страны. По ее итогам сложился баланс сил, укрепивший заложенные отцами-основателями институты и систему сдержек и противовесов. Эта система позволяла равномерно распределять власть, не допускать ее концентрации в одних руках и обеспечивать ее сменяемость. Конкурирующих политических, социальных и экономических интересов в Америке так много, что они не могли и не хотели объединяться в целостное революционное движение с некими общими целями, а решали свои вопросы с помощью существовавших в системе инструментов и возможностей – суды, протестные движения, лоббирование, электоральная политика, партийные компромиссы. К тому же рост всеобщего благосостояния американцев отбивал охоту требовать чего-то от государства с помощью насилия: честному гражданину всегда есть что терять. Да и зачем так рисковать, если политическая система оставляла достаточно пространства для эволюции политической и социальной жизни американцев через избирательную систему и партийную политику. Все вместе это позволяло справляться с последующими кризисами без видимых повреждений для американского государства. Из всего этого следует вывод, что и сейчас ничего страшного не происходит и не произойдет.
Представленные аргументы не лишены правоты. Однако следует признать и то, что на каком-то этапе выстроенный со второй половины XIX века баланс нарушился, а система на каждом «этаже» начала давать сбои. Она пока еще не безнадежна, но тенденция к деградации присутствует. Одни говорят, что импульс такой тенденции был задан еще политикой демократа Франклина Д. Рузвельта. Другие уверены, что происходящее сегодня – «дальнее эхо» политики республиканца Рональда Рейгана[366]. Третьи ищут виноватых поближе: Билл Клинтон, Джордж Буш – младший или Барак Обама. Но почти все соглашаются с тем, что нараставший в Америке последние лет десять мультипространственный и многослойный конфликт может начать приобретать формы, угрожающие внутренней устойчивости страны и ее позициям в мире. В пользу этого говорят и социологические опросы: из всех западных государств наиболее глубокая поляризация общества сложилась на сегодняшний день именно в США[367]. Популярный консервативный политический обозреватель Такер Карлсон называет этот процесс конфликтом «двух полушарий» Америки – правоконсервативного и леволиберального. По его мнению, разделить этих «сиамских близнецов» безболезненно в нынешних условиях невозможно, и «сохранение жизни одного возможно только ценой жизни другого»[368].
«Есть две Америки: одна – Америка Авраама Линкольна и Эдлая Стивенсона, другая – Америка Теодора Рузвельта и современных сверхпатриотов. Первая – щедра и человечна, вторая – узка и эгоистична; первая – самокритична, вторая – самоуверенна; одна – здравомысляща, другая – полна фантастических идей; одна – добродушна, другая – важничает; одна – умеренна, другая – полна эмоциональной напряженности; одна – ищущая, другая – настроена догматически; одна – рассудительная, другая – неосмотрительно заносчива в применении своей огромной силы.
Обладая неограниченной силой, мы склонны показывать миру то одно лицо Америки, то другое, а иногда и то и другое одновременно. Люди многих стран земного шара склонны считать Америку не только великодушной и прозорливой, но и в неменьшей степени способной на мелочность и грубость. В результате они теряют доверие к нашей стране и опасаются ее.
Непоследовательность нашей внешней политики не является случайной, то отражение двух совершенно различных сторон американского характера. Каждая сторона имеет свою, отличную от другой мораль: одна мораль – порядочность, черпающая силу в сознании человеческой несовершенности, другая мораль – абсолютная самоуверенность, поджигаемая духом крестоносцев… США обязаны решить, какая из двух сторон американского национального характера должна превалировать – гуманизм Линкольна или заносчивость тех, кто превратил бы Америку в мирового жандарма. От этого выбора будет зависеть формирование духа нашего века. В случае если мы не сделаем выбора, то американское влияние в мире уменьшится и великие решения станут уделом других»[369].
Это напутствие сенатора Уильяма Фулбрайта своим согражданам из далекого 1967 года не утратило актуальности. Сегодня оно звучит одновременно грозным предупреждением и спасительной формулой для «постамериканской» Америки.