«Если ты знаешь его [врага] и знаешь себя – не подвергнешься опасности в сотне битв; если знаешь себя, а его не знаешь, один раз победишь, другой раз потерпишь поражение; если не знаешь ни себя, ни его – будешь проигрывать в каждой битве».
Если сегодня зайти в книжные магазины Америки, даже беглого взгляда на разделы о современных международных отношениях достаточно, чтобы убедиться, насколько серьезно там воспринимают смысл приведенной цитаты из древнего китайского трактата Сунь-цзы «Искусство войны»: полки полны книг о Китае, его лидере, великодержавных замыслах, стратегическом коварстве и технологических прорывах. Обычно красные, с драконами или желтыми коммунистическими звездами на обложке – знакомые культурные стереотипы быстрее ухватывают внимание посетителя и проникают в его подсознание тревогой по поводу очередной схватки Америки. Рядом обычно стоят книжки в похожей стилистике: тоже, как правило, красные (или черные), с медведем или президентом на обложке и тоже с яркими названиями про коварство и боль, которую, как привык думать американский обыватель, это государство несет. Это про Россию. Но интерес к Китаю несравнимо выше. Американцы хотят знать о своем новом главном противнике. Вернее, американцам уже долгое время растолковывают, кто их главный противник, почему он таковым является и чем так опасен. Спрос рождает предложение, а предложение формирует спрос: в результате сегодня свыше 81 % американцев говорят, что у них «негативное отношение к Китаю», а у 43 % из этого числа «крайне негативное».
Отношение американцев к китайцам исторически было непростым. В середине XIX века Китай был не лучшим местом для жизни: частые засухи, голод, нищета, пресловутые «опиумные войны», клановые стычки за землю и ресурсы. Все это заставляло тысячи молодых китайцев искать лучшей доли: люди собирали деньги по родственникам или брали в долг у транспортных компаний, чтобы купить билет на пароход и отправиться в Калифорнию, где в 1848 году были обнаружены месторождения золота.
В том же году группа предприимчивых бизнесменов из Нью-Йорка учредила компанию Pacific Mail Steamship Company. Первоначальная идея была проста: пользуясь нужными связями в государственных структурах США, получить подряд на перевозку почты по тихоокеанскому участку трансконтинентального маршрута через Панаму (железная дорога через всю страну только начинала строиться). Американское правительство в то время щедро субсидировало такой бизнес: нужно было развивать западное побережье страны, к тому же гражданские пароходы, плавающие в водах Мексиканского залива, в случае чего могли быть переделаны в военные корабли. Когда компания получила в свое распоряжение три крупных парохода, предполагалось, что, помимо почты, она будет заниматься и перевозкой сельскохозяйственной продукции. Но тут в Калифорнии нашли золото. Владельцы Pacific Mail Steamship Company в одночасье получили гораздо больше того, о чем могли мечтать: компания стала центральным звеном всей логистики вокруг золотой лихорадки и мотором социально-экономического развития городов Сан-Франциско и Сакраменто. Вскоре компания стала организовывать нерегулярные рейсы в Китай, откуда привозила на золотые прииски и на строительство трансконтинентальной железной дороги рабочих, которым можно было платить в разы меньше, чем американцам.
Поначалу местные не обращали на приезжих большого внимания: казалось, что золота в тех края так много, что хватит на всех. Но по мере того, как находить новые месторождения становилось труднее, а объемы добычи больше не обещали несметных богатств, конкуренция за работу в этой сфере обострялась. В 1858 году законодатели Калифорнии запретили въезд любому человеку «китайской и монгольской рас» – спустя четыре года Верховный суд Калифорнии этот закон отменил. И все же бурно развивающемуся штату были нужны рабочие руки. Тем более что, в отличие от других групп мигрантов, китайцы практически не оказывали нагрузку на социальную инфраструктуру – школы и больницы. В основной массе это были молодые и здоровые мужчины, не навязывавшие местным свои культурные ценности и правила поведения и не имевшие планов оставаться в Америке надолго. Таким образом, власти США продолжали открывать все больше возможностей для приезда китайских рабочих, а калифорнийцы все больше упорствовали – приезжим тут не рады[292].
Новых гастарбайтеров такое негостеприимство не сильно смущало. К этому времени в самом Китае, точнее, в южной провинции Гуандун, откуда в Америку приезжало больше всего китайских рабочих, ситуация стала критической. Это сегодня Гуандун – одна из самых богатых и самая населенная провинция Китая. Но тогда, во второй половине 1850-х, ее сотрясал нешуточный клановый конфликт (т. н. войны пунти и хакка), и многие молодые люди искали возможность уехать хоть куда-то.
Такая возможность появилась в 1867 году: Pacific Mail Steamship Company запустила первую регулярную транстихоокеанскую пароходную службу по маршруту Сан-Франциско – Гонконг – Йокогама (позже она расширила маршрут до Шанхая). Увеличение количества иностранных рабочих усилило и антикитайские настроения. В местных газетах объявления о работе теперь уже открыто указывали: «Только для белых»[293].
Многолетние препирательства, массовые протесты местных жителей против трудовых мигрантов и вынос вопроса на федеральный уровень в конечном счете дали результат. В 1882 году был принят Закон об исключении китайцев (Chinese Exclusion Act), предусматривавший полный запрет на иммиграцию китайских рабочих в США сроком на 10 лет. Впоследствии документ продлевали в разных формах и отменили лишь в 1943 году, когда Китай стал союзником в борьбе с японским милитаризмом. Но разрешенная конгрессом квота на китайских рабочих все равно была мизерной – 105 человек. Зато право на натурализацию получили китайцы, рожденные за пределами США. В 2011–2012 годах конгресс осудил Закон об исключении китайцев и подтвердил «приверженность сохранению гражданских прав и конституционной защиты для всех людей». Так формально была завершена история дискриминации китайцев в Америке. Впрочем, ненадолго.
Через восемь лет эта тема снова стала актуальной: теперь она шла не из народа, а из Белого дома. Неизвестная ранее респираторная инфекция COVID-19 сильно повлияла на многие процессы в мире и на политику в Америке. Трамп связал ее распространение с намеренной попыткой правительства КНР угробить полпланеты и в своем стиле приклеил к ней яркое клеймо – «китайский вирус». Количество т. н. преступлений на почве ненависти к азиатам увеличилось – что-то похожее уже происходило после атаки японцев на Перл-Харбор, когда американцы громили азиатские кварталы своих городов, – но каких-то более серьезных политико-правовых мер против китайцев из-за ковида американские власти не принимали. Зато такие меры принимали в отношении китайских образовательных учреждений[294], технологических компаний и онлайн-платформ, включая популярную в Америке соцсеть для создания и просмотра коротких видеороликов TikTok. Кроме того, власти США обязали некоторые университеты ограничить прием иностранных студентов и стали менее охотно выдавать визы, в том числе студентам из Китая. Кумулятивный эффект от такой политики не заставил себя ждать: за пять лет, с 2019 по 2024, количество китайских студентов в США снизилось на 26 %: в 2023/2024 учебном году в США учились свыше 277 тыс. студентов из Китая (44 % которых обучаются по программам магистратуры и аспирантуры[295]).
К середине 2025 года администрация республиканцев осознала пагубные последствия такой политики: Трамп заявил, что Америка готова принять 600 тыс. китайских студентов и что вообще без иностранных студентов многие колледжи страны «пропадут»[296].
Начиная с 1980-х годов число китайских иммигрантов в Америке увеличилось в три раза и в 2019-м вышла на рекордный для себя уровень в 2,5 млн человек. Сегодня численность всей китайской диаспоры в США составляет примерно 5,6 млн человек. Они компактно проживают не в одной только Калифорнии, а почти равномерно расселились по обоим побережьям: 271 тыс. в агломерации Лос-Анджелеса, 266 тыс. – в Сан-Франциско и 114 тыс. – в Сан-Хосе против 493 тыс. в Нью-Йорке, 102 тыс. в Бостоне и 64 тыс. в столице, Вашингтоне.
Находить объективные основания не доверять китайцам, желающим стать американцами, правительству США непросто, хоть Трамп периодически строго напоминает: «Мы внимательно следим за всеми, кто к нам приехал». Современные китайские иммигранты в Америке – это, как и раньше, преимущественно молодые и трудоспособные (74 % от общего количества китайских иммигрантов), и они, как и раньше, не оказывают большого, по сравнению с другими группами мигрантов, давления на социальную инфраструктуру. Но причина этого теперь в том, что они неплохо зарабатывают и сами способны о себе позаботиться: 68 % китайских иммигрантов пользуются частной страховкой и лишь 33 % полагаются на услуги, предоставляемые государством. 80 % китайцев, приезжающих в США в статусе мигранта, имеют среднее образование, а 53 % – диплом бакалавра. Как результат – 58 % китайских иммигрантов в Америке заняты в предпринимательстве, науке и искусстве, 19 % – в сфере услуг и лишь 2 % работают на стройках. Важно и то, каким образом эти иммигранты становятся гражданами: 44 % получают американское гражданство через работодателя, т. е. это ценные кадры, за которые американский налогоплательщик (обычно из сферы бизнеса) просит у государства помочь тем стать американцами; 37 % получают его по программам воссоединения семьи, через родственников с американским паспортом; еще 10 % – как политические беженцы. Количество китайских иммигрантов, претендующих на гражданство по программам «дайверсити», расово-культурного разнообразия – доступна и такая возможность «натурализоваться», – …0 %[297]. Кто-то ищет американскую мечту, а кто-то ее находит. И все же когда дело доходит до внешней политики, Америка беспринципна: Китай – главный противник, а то, что из китайцев получаются хорошие американские граждане, дела не меняет.
Президентство Ричарда Никсона – период, к которому чаще всего обращаются, когда размышляют о стратегии США в новом великодержавном противостоянии. Тогда республиканцы хотели уклониться от двойного сдерживания СССР и Китая, и президент Никсон благословил Генри Киссинджера на сближение со вторым ради ослабления первого и усугубления уже существовавших противоречий между Москвой и Пекином. Сегодня первый номер – Китай, ослаблять нужно именно его, а отторгать, соответственно, Россию. Поскольку это кажется рациональным и соответствует имеющемуся у Вашингтона опыту, многие полагают, что в такой парадигме и будет выстраиваться политика США в ближайшие годы. Но это в теории. На практике же со времен Обамы, а может, и с конца 1990-х годов, когда НАТО перешла от политического к военному сценарию развала Югославии, американская политика делала все, чтобы способствовать сближению России и Китая. Впрочем, как говорится, это уже другая история.
Страсть Америки к позиционированию себя в качестве «нового Рима» – известный феномен. Тут и конкретные практики, и институты республиканского правления, и заимствования римских топонимов и влияние на архитектуру американской столицы (особенно правительственных зданий), и, наконец, сам супердержавный статус Америки. Если продолжать оперировать «римскими» метафорами, то противостояние США и Китая можно передать в виде поединка двух типов римских гладиаторов – секутора и ретиария. Первый был оснащен шлемом, латами, прямоугольным щитом и мечом. Второй – трезубцем, кинжалом и сетью и выступал без доспехов. Их поединки были соревнованием разных школ ведения боя. Хорошо защищенный секутор чувствовал себя увереннее в ближнем бою: он стремился подойти к противнику на близкое расстояние и нанести разящий удар. Ретиарий делал ставку на бо́льшую мобильность, изматывание противника через набросы сетки и выжидание, пока тот устанет под тяжестью своего снаряжения.
Китай в этой картине представляется американцам современным ретиарием. Авторитарная политическая система, директивное управление со стороны партийных органов и исполнительная дисциплина делают его более мобильным в скорости принятия решений по сравнению с запаянной в латы процедур, согласований и законов американской (демократической) бюрократии. Китай умеет выжидать и не торопиться. Его расчет в том, что груз внутренних проблем США, усталость американцев от большого числа обязательств и желания везде доминировать будут снижать конкурентные преимущества Америки и постепенно умерять ее глобальные аппетиты.
Позволить такому случиться Соединенные Штаты, естественно, не могут. Нынешнее поколение американских элит не представляет себе иной ипостаси существования в мире, кроме супердержавы – на меньшее Америка не согласна. Тем более что, несмотря на разговоры об упадке США, они сохраняют высокий конкурентный потенциал в информационно-идеологической и военной сферах, экономике и финансах, технологиях и контроле за глобальными институтами. Именно по этим пяти направлениям США и будут противостоять Китаю. Сами американцы обычно к этому добавляют эпитет «восходящему», хотя в действительности по многим пунктам Китай Америку уже превзошел.
Современная Америка видит мир как арену борьбы великих держав. Но в силу молодости своего государства, в отличие от большинства держав на Западе или на Востоке, у Америки нет иного опыта участия в великодержавном противостоянии, кроме противостояния с Советским Союзом. Поскольку тот опыт оказался для американцев успешным, вся философия нынешнего противостояния с Китаем содержательно и эстетически вращается вокруг идеи холодной войны 2.0. В чем это выражается?
На протяжении большей части XX века основные усилия американской стратегии были направлены на передел Европы: после Второй мировой войны – ее западной части, а после падения Берлинской стены и распада СССР – восточной. Для достижения этой цели была сформулирована «большая идея» – развитие «трансатлантического сообщества» – и создан институт, призванный эту идею продвигать и защищать, НАТО. В целом в этом проекте у американцев получилось почти все: СССР исчез с карты мира – теперь уже неважно, чего именно хотел Горбачев, его страна проиграла, – а страны бывшего соцлагеря вступили в ряды бывших противников. «Это не НАТО расширялось на Восток, это Восток хотел стать частью Запада», – любят повторять американские трансатлантисты.
На рубеже XX и XXI веков аналогичным образом США принялись переделывать Ближний Восток. Теракты 11 сентября 2001 года послужили формальным катализатором продвижения идеи «Большого Ближнего Востока» от Марокко до Афганистана. В обоих случаях официальная мотивация Вашингтона заключалась в стремлении трансформировать часть мира, откуда для Америки шла угроза – будь то СССР или «международный терроризм», – и устранить сами источники этой угрозы. В этом проекте у американцев тоже все получилось, но не так, как надо. Военные кампании США в Афганистане и Ираке регион действительно сильно изменили, но вряд ли в лучшую сторону. То, что американцы не сумели поломать в первой половине 2000-х, сами «регионалы» доломали, при активном содействии западных НПО, во время т. н. арабской весны.
Пока Америка создавала себе (и другим) проблемы в Европе и на Ближнем Востоке, Китай не терял времени даром: накапливал капитал, развивал производство, заимствовал (и воровал) чужие и придумывал собственные технологии. Пока американские позиции в мире ослабевали, китайские усиливались. Пока американские лидеры один за другим усугубляли внутренние расколы, китайские занимались консолидацией общества и укреплением собственной власти. В начале 2010-х американцы осознали масштаб надвигающейся катастрофы и начали свой «поворот на Восток» (pivot to Asia). Считается, что такой поворот впервые анонсировал президент Барак Обама в своем выступлении 17 ноября 2011 года в парламенте Австралии – за это он и получил лестное прозвище «первого тихоокеанского президента Америки». Однако сам термин «поворот» в этой речи не прозвучал ни разу. Зато он появился за месяц до этого в статье «Тихоокеанский век Америки» госсекретаря Хиллари Клинтон в журнале «Форин полиси». В ней Клинтон написала все то, что Обама произнесет потом в Канберре: «Благодаря нашему уникальному географическому положению Соединенные Штаты являются одновременно атлантической и тихоокеанской державой. Мы гордимся нашими партнерскими отношениями с Европой и всем, что они дают. Наша задача сейчас – создать сеть партнерств и институтов по всему Тихоокеанскому региону, которая будет столь же прочной и будет соответствовать американским интересам и ценностям, как и сеть, созданная нами по ту сторону Атлантики»[298].
Подход к Китаю был демонстративно доброжелательным, однако в нем уже тогда читались тревоги американцев и их ожидания от китайцев:
«Одним из наиболее заметных из этих новых партнеров, безусловно, является Китай. Как и многие другие страны до него, Китай процветал в рамках открытой и основанной на правилах системы, которую США помогли построить и поддерживают… Мы все знаем, что по обе стороны Тихого океана сохраняются страхи и заблуждения. Некоторые в нашей стране видят в прогрессе Китая угрозу Соединенным Штатам; некоторые в Китае обеспокоены тем, что Америка стремится сдерживать рост Китая. Мы отвергаем обе эти точки зрения. Дело в том, что процветающая Америка выгодна Китаю, а процветающий Китай выгоден Америке. Обе страны могут получить гораздо больше от сотрудничества, чем от конфликта. Но невозможно строить отношения только на ожиданиях… Мы также должны честно говорить о наших разногласиях. Мы будем решительно и твердо преодолевать их… При этом нам следует избегать нереалистичных ожиданий».
Термин «поворот», пожалуй, был не совсем удачным выбором. США – глобальная держава, поэтому и политический «кругозор» Америки, и ее амбиции не могут «поворачиваться» от одного региона к другому, они априори распространяются на весь мир. Вопрос в управлении ресурсами и степенью вовлеченности. То обстоятельство, что значение происходящего и в Европе, и на Ближнем Востоке с тех пор стало для Америки еще более, а не менее важным, – яркое тому доказательство.
Повелось думать, что в более конфронтационный режим с Китаем Америку перевел Трамп. Это верно лишь отчасти. Политическая практика демократической администрации говорит о том, что, едва осознав масштабы «китайского вызова», они первыми стали действовать в рамках устоявшейся для Америки схемы: разработали «большую идею» (конструирование ведомой США «новой Тихоокеанской Азии»), указали на главного противника – Китай, заложили основы для институтов, которые должны были продвигать первое и сдерживать второе. Трамп лишь усилил эти тенденции: вывел на уровень официальной доктрины в 2017-м существовавший до него термин «Индо-Тихоокеанский регион» (Indo-Pacific region)[299] и выделил в качестве главного института находившийся к тому моменту в забвении Четырехсторонний диалог по безопасности (QUAD)[300]. Республиканцы также успели разработать план по созданию австралийско-британско-американского пакта AUKUS, но «докрутили» и формально учредили эту институцию уже демократы Байдена.
«Хрестоматией» противодействия Китаю для Америки также стали тактики сдерживания СССР. Как и тогда, среди массы союзников США выделяют ключевые страны, чей экономический и технологический потенциал, а также политический вес и лояльное отношении к Вашингтону делают их одновременно точками опоры американского присутствия в соответствующих регионах и «агентами передового сдерживания» главного противника. Во время холодной войны такими странами были Германия на западе, Япония на востоке и Турция (скорее в силу геополитических, чем экономических и технологических характеристик) на юге. Сегодня критически значимыми для США в их противостоянии с Китаем являются Россия, ЕС, Индия, Япония и Австралия (отчасти и Южная Корея). Если Япония и Австралия выступают давними и, при всех оговорках, надежными союзниками, то лояльность Индии в нужных Вашингтону масштабах предстоит еще методично нарабатывать, а в отношении Евросоюза требуется приложить усилия для разворота китайской политики европейцев от «сдержанной вовлеченности» к «вовлеченному сдерживанию» Пекина под американским флагом.
Аналогия становится еще более яркой, если вспомнить крылатое выражение первого генсека НАТО британца Гастингса Исмея о назначении Альянса в понимании англосаксов: «Не допускать подъема СССР в [Европе], обеспечивать в ней американское присутствие и сдерживать Германию» (keep the Russians out, the Americans in, and the Germans down). Если спроецировать подобное видение на ИТР, то стратегическая задача QUAD заключается в том, чтобы «не допускать подъем Китая в ИТР, обеспечить региональное присутствие США и „держать в узде“ Индию и Японию».
В период первой каденции Трампа становиться «азиатским НАТО» члены QUAD не хотели. Слишком сильны еще были хозяйственные связи каждого члена с Поднебесной, да и эпатажная манера американского президента скорее пугала региональных союзников: идти на откровенный конфликт с Китаем, не будучи уверенными в гарантиях Америки, они побаивались. Администрация Байдена старалась общаться с союзниками помягче – демократы действительно любят союзы больше республиканцев. Но сами намерения от этого не изменились, да и действовали демократы не менее напористо, пытаясь насытить разные союзные структуры деятельным содержанием.
Все это подчеркивает системность, с которой США подходят к сдерживанию Китая. В частности, задача «разработать единые высокие стандарты в области телекоммуникаций и укрепить производственные цепочки технологических товаров», о которых говорилось в коммюнике по итогам еще первой при Байдене встречи представителей QUAD, актуальна и теперь, когда между США и Китаем обострилась конкуренция за редкоземельные металлы и кремний. Первые необходимы для производства магнитов (для электромобилей, ветряных турбин и прочей электроники). Вторые – для производства микросхем (chips), ключевого компонента многих высокотехнологичных изделий[301]. Крупнейшие разведанные залежи редкоземельных металлов находятся в Китае, Вьетнаме, Бразилии, Индии, России и ЮАР, чуть меньше у англосаксов – Австралия, США и Канада. В пятерке стран по залежам кремния почти все те же – первые Китай, вторые – Россия, потом, в порядке убывания, Бразилия, США и Норвегия. География производства микросхем иная, но от этого для Америки не менее важная: 25 % производства приходится на Южную Корею, по 22 % – на Китай и Тайвань, еще 13 % – на Японию и всего 8 % – на обе Америки[302].
«Проблема Тайваня» в отношениях США и Китая имеет давнюю историю. Сегодня она считается центральной, но именно потому, что связана со всеми остальными аспектами – геополитикой, технологиями, логистикой. Тайвань, занимающий важное стратегическое положение в т. н. первой островной цепи[303] и играющий важную роль в поддержании технологического лидерства Америки, считает себя независимым. Так же думают еще 13 (в основном мелких островных) государств. Большинство же не признают суверенитет Тайваня и придерживаются политики «одного Китая». Де-юре не признают его и США, однако де-факто поддерживают с островом динамичные отношения: продают оружие, летают туда представительными делегациями, посылают двусмысленные сигналы по поводу своего участия в защите острова «в случае чего». В общем, всячески «дергают китайского дракона за усы».
Внимание к теме Тайваня усилилось с началом спецоперации России на Украине. Рассуждать о происходящем в этом конфликте американские политики и эксперты стали в проекции именно будущего Тайваня. При том, что не похожи ни исторический контекст этих сюжетов, ни стратегические культуры России и КНР, обусловливающие разные реакции этих стран на схожие вызовы, американцы проводят параллели между Украиной и Тайванем по другим основаниям.
США рассматривают действия России на украинском направлении, а Китая – на тайваньском как проявления ревизионизма Москвы и Пекина. А те, в свою очередь, резонно полагают, что Вашингтон использует Украину и Тайвань как инструмент давления на них. Россия первой решила, что пора положить конец доминированию американцев и их союзников на международной арене в целом и военно-политическому освоению Украины в частности. Глядя на это, в Вашингтоне опасаются, что у Китая также может возникнуть соблазн раз и навсегда закрыть тайваньский вопрос. Серьезные синологи (специалисты по Китаю), однако, уверены, что ничего такого Пекин прямо сейчас не замышляет. Реакция Запада на российскую СВО навела КНР на мысль, что лобовой атакой этот вопрос не решить. Впрочем, все же, случись такая атака, «наказать» Китай так же, как попытались «наказать» Россию, американцам стало бы себе дороже. Учитывая включенность Китая в мировую экономику, попытка «выдернуть» его оттуда обернулась бы всеобщей катастрофой и неприемлемым ущербом для самого Запада. Вот и получается, что сидеть и ждать, пока Китай придумает что-то оригинальное, США не хотят, а придумать собственный оригинальный вариант ослабления Поднебесной через Тайвань пока не могут. Но в перспективе этот сюжет выглядит, скорее, мрачно. Примеры поддержки Америкой правительств в Афганистане и на Украине заставляют сомневаться в ее способности к созидательной повестке: можно долго имитировать процесс демократического строительства или просто накачивать страну оружием и готовить местные вооруженные силы. Но если конечная цель – втянуть этих игроков в противостояние с великими державами, то рано или поздно эта политика достигнет своего потолка. Или дна.
Борьба с Китаем в техносфере, помимо мотивов великодержавного свойства – кто будет определять судьбы человечества в XXI веке? – вопрос национального престижа и дальнейшего развития самой Америки. Исторически все крупные научно-технологические проекты и достижения американцев, от освоения континента посредством строительства дорог до изобретения телефона, создания первого самолета, атомной бомбы, Интернета и айфона, – это не просто возможность заработать много денег. Это способ доказать прежде всего себе, а потом и остальным, на что ты способен и чего достоин. Это неиссякаемый источник веры в свои возможности, в «обещание Америки». Пресловутая исключительность американцев выражалась в том числе в способности США создавать и использовать передовые технологии, а сами эти технологии становились живым свидетельством, почему именно американцы исключительные. Союзников это подкупало, противники это признавали, даже боялись. К слову, некоторые советские ученые, посещавшие США в годы холодной войны, замечали, что «американцы по своему духу и устройству ума – инженеры».
Перехват Китаем инициативы в этой области – это одновременно стратегический вызов, угроза национальной безопасности, утрата конкурентных преимуществ и рынков сбыта, потеря самой инициативы. Но это еще и глубокое эмоциональное возмущение американцев, для простого человека сравнимое с тем, как когда его любимую песню вдруг начинает петь какой-то незнакомец или, того хуже, знакомый, который вам не нравится, – внутри уязвленно звучит: «Эй, перестань, это моя песня!»
«Китай уже лидирует в мировом производстве сразу в нескольких отраслях промышленности: сталь, алюминий, судостроение, аккумуляторы, солнечная энергия, электромобили, ветряные турбины, беспилотники, оборудование 5G, потребительская электроника, активные фармацевтические ингредиенты и высокоскоростные поезда. [По данным ООН] к 2030 году доля Китая в мировом производстве предположительно составит около 45 % – почти половину. Пекин также сосредоточен на завоевании будущего: в марте было объявлено о создании национального венчурного фонда объемом 138 млрд долл., предназначенного для долгосрочных инвестиций в передовые технологии, такие как квантовые вычисления и робототехника. [Пекин] также увеличил бюджет на государственные исследования и разработки»[304], – сокрушается американский эксперт по Китаю вэссе для «Нью-Йорк таймс» с тревожным заголовком «В будущем Китай будет доминировать, а Америка утратит свое значение». Критик Трампа, он считает, что республиканская администрация распыляется на разные мелкие сюжеты, в то время как Китай продолжает увеличивать отрыв.
Другие оппоненты пеняют Трампу на то, что в погоне за длинным долларом он сдает американское технологическое будущее арабам: иначе чем еще объяснить, почему американское правительство всячески способствует превращению монархий Персидского залива, этих «неофитов техноиндустрии, не имеющих собственных передовых математических и инженерных школ», в мировых лидеров в развитии технологий искусственного интеллекта (ИИ)[305].
Несмотря на попытки трех последних администраций форсировать размежевание США и Китая, оптимистов успеха этой политики в самой Америке немного. С 2017 года по настоящее время доля американских импортных товаров, поступающих из Китая, снизилась всего на 5 %, а подавляющая часть главного американского технопродукта современности – айфонов – продолжает производиться в КНР. На этом фоне все чаще звучат разговоры о том, что США необходима «разрядка» с Китаем именно как способ «зализать раны», выиграть время и перегруппироваться[306].
Растущие возможности Китая и нарастающая асимметрия потенциалов КНР и США – пожалуй, наиболее популярный сюжет всей литературы о международных отношениях в Америке, в академическом сообществе и тем более среди экспертов «мозговых центров». Однако все эти работы можно было считать сухой теорией, пока 20 января 2025 года не случился «момент спутника»[307], как в Америке называют феномен ощущения отставания на фоне научно-технологических прорывов государства-конкурента. В этот день китайский стартап DeepSeek запустил собственный чат-бот с искусственным интеллектом, который вскоре потеснил на рынке считавшийся до этого передовым ноу-хау ChatGPT. Дата анонсирования китайцами нового изобретения была выбрана неслучайно – в этот же день в США проходила инаугурация Дональда Трампа на второй президентский срок. Своей символичностью данное событие напоминало то, как во время Потсдамской конференции в июле 1945 года президент США Гарри Трумэн сообщил лидеру СССР Иосифу Сталину о том, что у Америки появилось «новое оружие необычной разрушительной силы». Теперь новая глава истории великодержавного противостояния разворачивается в сфере ИИ. Но если «эпоха ядерного оружия» затрагивала лишь некоторые страны, то уклониться от «эпохи ИИ» просто не получится, нравится это кому-то или нет.
Не все в Америке разделяют боевитый настрой своих элит на противостояние с Китаем. При Байдене сторонники более умеренного сдерживания КНР опасались, что излишняя идеологизация противостояния («демократии против автократий») будет сужать свободу выбора и пространство для маневра тем, кто или сильно зависим от Китая, или хотел бы видеть его в качестве ресурса собственного развития. Одним словом, даже американские союзники в регионе т. н. Индо-Пацифики от такой перспективы не в восторге. Европейцы скорее хотели бы, чтобы США сфокусировались на реновации собственного демократического дома, тогда и демократическая система будет выглядеть более конкурентной даже без откровенного противопоставления ее системе «авторитарной».
Но сторонников более жесткого подхода к Китаю в Вашингтоне становится все больше по обе стороны «партийных баррикад». Пресловутые прогрессисты, леволиберальное крыло Демократической партии, хоть и отождествляются с подачи республиканскими оппонентами с «коммунистам», довольно суровы в критике состояния прав человека в Китае и масштабов коррупции в рядах Коммунистической партии КНР. Одновременно они обвиняют истеблишмент собственной партии, демократов, в том, что он разделяет трамповский подход к Китаю, который «смешивает народ и страну». По мнению прогрессистов, это дает толчок к развитию в самой Америке «антиазиатского расизма»[308].
Республиканцы менее чувствительны к этим темам и критикуют демократов за якобы излишнюю мягкость в отношении Пекина. При этом именно среди республиканцев старой закалки китайская политика во время президентства Дж. Байдена находила понимание в части необходимости укрепления союзов, поддержки правозащитной тематики и широкого международного политического фронта давления на Китай, лишь бы все работало на одну цель.
«Самая лучшая война – разбить замыслы противника; на следующем месте – разбить его союзы; дальше – разбить его войска», – пишет Сунь-цзы. Сегодня и США, и Китай однозначно дают понять, что хотели бы избежать третьей ступени конфликта, поэтому противостояние сконцентрировано на первых двух. Однако уверенности в том, что этим все и ограничится, нет ни в Вашингтоне, ни в Пекине. Гонка вооружений в области искусственного интеллекта находится только в самом начале, однако скорости, которые она набирает, уже колоссальные. Как и те возможности, которые появляются у сторон.
«Когда „поднимающаяся“ держава угрожает сместить „правящую“, наиболее вероятным исходом является война. Так было в 12 из 16 случаев, произошедших за последние 500 лет, – все они закончились вооруженным насилием», – считает Грэм Аллисон, профессор Гарвардского университета, один из ведущих специалистов по американо-китайскому противостоянию. В своей книге «Обреченные на войну: смогут ли Америка и Китай избежать ловушки Фукидида?» Аллисон пессимистично заключает, что исход противостояний, подобных тому, которое развивается между США и КНР, был впервые сформулирован в «Истории Пелопоннесской войны» великого древнегреческого историка Фукидида: «Именно возвышение Афин и страх, который оно вселяло в Спарту, сделали войну неизбежной». Эту аналогию принимают не все: слишком непохожи такие далекие друг от друга эпохи – 2020-е годы и период 431–404 годов до н. э.
И все же шанс на мир, пусть статистически и скромный, по мнению Аллисона, сохраняется: ведь в оставшихся 4 случаях из 16 добиться этого как-то удавалось: в XV веке Португалии пришлось смириться с ростом влияния Испании, потому что она вовремя оценила для себя возможные негативные последствия ведения войны; в XX веке Британия уступила Соединенным Штатам мировое лидерство тоже бескровно и вместо этого предпочла стать правой рукой Америки в глобальном соуправлении; холодная война также не привела к прямому военному столкновению между США и СССР, хотя на протяжении 40 лет «восходящая» держава (по мнению Аллисона, это был Советский Союз) всячески оспаривала статус «правящей»; наконец, в 1990-е «поднимающаяся» Германия вполне комфортно сумела ужиться в одном «европейском доме» с «доминирующими» Британией и Францией.
Чтобы и Америка с Китаем могли «пройти меж струек», Аллисон предлагает набор с виду незатейливых, но рабочих мер: ни на минуту не прерывать плотные дипломатические контакты (чтобы снимать раздражение, избегать просчетов в восприятии намерений друг друга и понимать, что именно, как теперь говорят, триггерит оппонента); постоянно искать возможности к «снижению рисков» и повышению «управляемости конфронтацией»; продолжать выстраивать сильные альянсы. Третья рекомендация как будто выбивается из общего ряда, ведь в первых двух политолог призывает к деловому разговору серьезных людей. Но она тем и показательна, что отражает политический характер американцев. Философию Тедди Рузвельта про сладость речей и большую дубинку никто не отменял.
Но даже это наблюдение не должно отвлекать от осознания того, что противостояние США с Китаем – это не рядовой конфликт великих держав. В центре «холодной войны 2.0» – торгово-технологическая повестка, определяющая жизни людей не просто здесь и сейчас, а на десятилетия вперед. Это конфликт с отложенным эффектом, в ходе которого сформируется новая торговая архитектура мира, новая карта конфликтов и, главное, новые модальности идейно-этического развития человечества. Заглядывать за этот горизонт особенно тревожно. Пока же стороны будут упражняться в том, кто внимательнее читал и лучше понял заветы Сунь-цзы:
«Война – это путь обмана. Поэтому, если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко; заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его; если у него все полно, будь наготове; если он силен, уклоняйся от него; вызвав в нем гнев, приведи его в состояние расстройства; приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение; если его силы свежи, утоми его; если у него дружны, разъедини; нападай на него, когда он не готов; выступай, когда он не ожидает».