В полдень 22 июня 1969 года в крупнейшем промышленном центре США того времени – Кливленде, штат Огайо, – загорелась река Кайахога. Десятилетиями она засорялась промышленным мусором, на ее поверхности образовывались маслянистые разливы. Возгорание вызвала искра от поезда, проезжавшего через мост над рекой. Через полчаса языки пламени достигали уже высоты пятиэтажного дома. В итоге пожар уничтожил два железнодорожных моста, нанеся ущерб на без малого полмиллиона долларов в пересчете на сегодняшние деньги. Еще несколько дней округу отравляли пары едкого дыма, тянувшегося от реки.

Подобные возгорания, в том числе на Кайахоге, случались и раньше. Но общественный резонанс, вызванный именно этим пожаром, был столь значительным, что этот инцидент стал вехой в американской истории: с него началось вхождение экологической повестки в политику. Во-первых, пожар запустил общественную дискуссию о переходе от индустриального производства к технологичному и от хранения отходов к их переработке. Во-вторых, он заставил американских законодателей вплотную заняться проблемами взаимодействия предприятий с окружающей средой, а профильные надзорные ведомства – внедрять новые санитарные нормы.

В популярной в 1970-х советской книге о Соединенных Штатах «Земля за океаном» верно изложена суть проблем экологического состояния континента, тревоживших американцев в ту пору. Не без издевки, характерной для великодержавного противостояния того времени, советские журналисты замечали: «Дымок пожара дальновидные люди разглядели еще у верстового юбилейного столбика. Среди них был сам президент Теодор Рузвельт… Пером Рузвельта скреплены государственные акты, спасавшие от дальнейших „побед“ некоторые островки природы, защищавшие диких животных. Но эта „тревога о птичках“ для многих была не колоколом, а всего лишь звоном бубенчика.

Тяжело груженный состав индустрии, без тормозов, не признаваемых частным предпринимательством, набирая скорость, двигался под уклон… Все, что питало Америку и было фундаментом ее процветания, „вдруг начало расползаться, как изношенная одежда“. Колокол о пожаре зазвонил еще при Кеннеди. Тревога не утихала при Джонсоне. Президент Никсон, поначалу „не слишком внимательно слушавший крики опасности“, сам взялся раскачивать колокол… „У нас есть еще одно десятилетие, чтобы найти средство спасения, если мы хотим выжить“, – так думает Барри Коммонер, авторитетный ученый-эколог, „знающий всю проблему до дна“»[282].

Первые дискуссии о комплексе вопросов, сведенных в емкое выражение «проблемы окружающей среды», начались в Соединенных Штатах еще в начале XX века. Довольно быстро сформировались три «школы мысли».

Приверженцы подхода «надо самоустраниться» настаивали, что частные предприятия вольны поступать с побочными продуктами своего производства как им вздумается, и ни государство, ни общество не вправе их за это осуждать или тем более наказывать.

Сторонники сохранения окружающей среды (environmentalists) с характерным обожествляющим подходом к природе предлагали ряд конкретных ограничительных мер по природопользованию. Их философия оставляла американцам мало шансов на развитие неосвоенной в хозяйственных нуждах территории и продолжение бурной деятельности там, где уже были вложены средства (в том числе правительственные).

Третий подход, главными адвокатами которого были тогдашний президент Теодор Рузвельт и его сотоварищи, предполагал консервирование (conservationism) природных зон и недр, чтобы максимально эффективно и подконтрольно использовать их в целях экономического развития Америки.

После мировых войн, вопросы экологии не входили в число наиболее заметных в политической повестке США. Лидеров и большинство населения гораздо больше волновало противостояние с СССР, гонка космических и ядерных технологий, угроза распространения коммунизма в Западное полушарие, корейская и вьетнамская войны. На внутреннем фронте программы политических партий фокусировались на развитии экономики, десегрегации цветного населения и борьбе за гражданские права. Лишь природные катаклизмы периодически заставляли активистов – реже политиков – обращаться к теме защиты окружающей среды.

Постепенно эта тема аккумулировала в себе как минимум десяток крупных проблем – загрязнение, перенаселение, вырубку лесов, разработку полезных ископаемых, изменение климата, использование пестицидов и т. п., – вокруг которых формировались свои группы интересов и начали крутиться большие деньги. Информационные кампании против конкурентов и прорывные научные исследования вызывали серьезные сдвиги в регулировании отдельных отраслей промышленности. Одним из таких исследований, наделавших много шума, стала изданная в 1962-м работа Рейчел Карсон «Безмолвная весна». Она положила начало крестовому походу против пагубного влияния ядохимикатов и фактически способствовала запрету на использование инсектицидов в сельском хозяйстве, а также учреждению в 1970-м Агентства по охране окружающей среды (EPA)[283]. Качество воздуха, масштабы нефтяных разливов у побережья Калифорнии и общий уровень загрязнений в Америке к тому времени действительно были катастрофическими.

В то же самое время американцы окончательно стали «нацией на колесах»: междугородное железнодорожное сообщение и городской общественный транспорт окончательно проиграли битву автомобилю. Притом что к началу 1980-х годов один автобус по объему пассажирских перевозок заменял 35 автомобилей, а один трамвай или вагон метро – 50. Но и их, как до этого трамваи с троллейбусами, задушили лоббисты автомобильных и нефтяных монополий. Главным тараном выступала автомобильная корпорация «Дженерал моторс».

В 1930-х годах компания скупила трамвайные компании в 45 городах, включая мегаполисы Нью-Йорк и Филадельфию[284]. Вскоре трамваи отправились на свалку, рельсы по улицам городов были демонтированы, а по новым дорогам поехали автобусы. Спустя какое-то время та же участь постигла большинство автобусов. Критики такого подхода называли автомобиль «троянским конем» общества потребления Америки. Сегодня выбросы углекислого газа от автомобилей являются одной из главных проблем в системе борьбы с изменением климата.

В 1971 году убыточные пассажирские железнодорожные перевозчики были объединены в государственную компанию «Эмтрэк» (Amtrack). Со дня своего основания финансирование компании было предметом многочисленных споров в конгрессе, стоимость билетов вызывала возмущение пассажиров, а вопросы ее рентабельности всегда держали судьбу «Эмтрэк» в подвешенном состоянии. Даже в то время по качеству инфраструктуры и сервиса американские поезда называли «машиной времени, уносящей в прошлое». С тех пор мало что изменилось. Американцы с завистью смотрят на высокоскоростные поезда в Китае и Японии, но построить у себя такие же железные дороги и пустить по ним такие же поезда кажется чем-то недостижимым.

Меньше чем за десять лет экополитика стала важным вопросом американской внутриполитической жизни, и в 1970-х годах по этой теме демократы и республиканцы работали сообща. В это время благодаря двухпартийному подходу в конгрессе было принято рекордное по тем временам количество законов об охране окружающей среды – 30. В частности, сенат единогласно принял исторический Закон о чистом воздухе. Ставший правовой основой для всех инициатив демократов в области защиты окружающей среды, тогда он прочно опирался на поддержку обеих партий. Принятие в 1972 году Закона о чистой воде также прошло в условиях двухпартийного единения. После того как президент-республиканец Ричард Никсон наложил на законопроект вето, сочтя его слишком затратным, конгрессмены в обеих палатах проголосовали за преодоление президентского вето (в сенате 12 голосов против и 53 голоса за, 17 из которых были однопартийцами Никсона).

Вся эта совместная работа имела целью укрепить мировое лидерство США, как тогда писали, «в борьбе за чистый воздух и чистую воду». Конгресс установил порядок принятия профильных решений в федеральном правительстве: это означало, что выработка и принятие экономических решений теперь должны были включать оценку краткосрочных и долгосрочных последствий воздействия на окружающую среду, а альтернативы предлагаемым правительством действиям в этой сфере требовали всестороннего рассмотрения и оценки. Многие другие страны смотрели на США как на законодателя мод и в области экологической политики и энергетики и поспешили адаптировать ряд американских законов под собственные реалии.

Американские политики быстро поняли, что экологическая тема становится новым способом мобилизации электората. От двухпартийного сотрудничества демократы и республиканцы перешли к межпартийному противостоянию за «апроприацию» этой темы в качестве «своей». Никсон подписал основополагающий для Америки Закон о национальной политике в области охраны окружающей среды (NEPA) и назначил главами Агентства по охране окружающей среды (EPA) двух авторитетных республиканцев – сперва Уильяма Рукелсхауса, а потом Рассела Трейна[285].

В 1973 году Америка пережила нефтяной кризис, запомнившийся гражданам длинными очередями за бензином. В результате этого опыта американцы по всей стране стали предлагать смелые инновационные решения по экономии энергии и развитию технологий возобновляемой энергии. Демократы попытались сыграть на этом в период второй избирательной кампании Джимми Картера. К тому моменту Картер подписал важный Закон о контроле за открытыми горными работами и рекультивации земель, регулировавший разработку месторождений открытым способом. Это представляло демократов прогрессивными нормотворцами в деле охраны окружающей среды. В 1979 году Картер пошел еще дальше и разместил на крыше Белого дома 32 солнечные панели. Их энергии хватало лишь на то, чтобы подогревать воду на кухне резиденции главы государства, но сама задумка добавила демократам популярности среди «прогрессивных избирателей» – для того времени это действительно выглядело стильно, модно, молодежно. Впрочем, все эти новомодные инициативы не помогли Картеру переизбраться: захват американских заложников в Иране под занавес президентства привел его к разгромному поражению на выборах 1980 года. Республиканец Рональд Рейган победил с впечатляющим результатом в 489 голосов выборщиков против 49.

Первым делом новый республиканский президент распорядился убрать те самые солнечные панели, считая их «неудачной шуткой» предшественника, и дал зеленый свет тотальной эксплуатации ископаемого топлива. Критики экополитики Рейгана язвительно шутили, что вся политика республиканцев в отношении охраны окружающей среды заключалась «в расчистке кустарников и сборе опавших веток». Рейгана все эти шумы не сильно отвлекали, ему нужно было побеждать в холодной войне, и делать это можно было только развязав себе руки в деле добычи ископаемого топлива.

Руководить Агентством по охране окружающей среды была назначена Энн Горсач, которую демократы прозвали «фанатиком антиэкологической повестки». Горсач начала делать в Агентстве примерно то же, что делал Илон Маск во второй администрации Трампа: за 22 месяца своего пребывания на посту главы Агентства она сократила общее количество сотрудников, урезала его бюджет более чем на 20 %, уменьшила количество дел, возбужденных против предприятий, загрязняющих окружающую среду, смягчила положения Закона о чистом воздухе и одобрила распыление пестицидов ограниченного использования (по официальной версии – в целях борьбы с вредителями и повышения производительности сельского хозяйства). Однако даже тогда, в середине 1980-х, когда расхождения между республиканцами и демократами по экополитике начали усиливаться, представители обеих партий настаивали на создании нормативных регуляторов для системы управления экополитикой.

Спустя 22 года другой республиканский президент, Дж. Буш – младший, частично реабилитировал однопартийцев в глазах экоактивистов. При нем в корпусе техобслуживания Белого дома даже были установлены две системы, работавшие на солнечных батареях. Символический эффект от них был меньше, чем в свое время от панелей Картера, зато практической пользы больше – батареи позволяли обогревать бассейн и спа-комплекс Белого дома. Другой республиканец, Джон Маккейн, кандидат в президенты на выборах 2008 года, тоже хотел заработать политические очки на этой теме и выступил спонсором нескольких крупных двухпартийных законопроектов.

И все же в этой гонке «солнцепоклонников» последнее слово пока за демократами. Барак Обама, для которого экологическая повестка стала одной из центральных тем его президентства, вернул на крышу Белого дома солнечные панели – в шесть раз мощнее картеровских – и установил по периметру прилегающей территории энергосистемы, перерабатывающие солнечный свет в электричество. В результате сегодня около 43 % потребляемой Белым домом электроэнергии – продукт солнечного света.

Придя в Белый дом, администрация Байдена поставила новую национальную цель – сократить выбросы на 50–52 % по сравнению с уровнем 2005 года к 2030 году и официально закрепить ее в Обновленном национальном вкладе (ОНВ) в рамках Парижского соглашения. Такие высокие обязательства ужаснули даже некоторых сторонников Байдена, однако вслух возмущаться никто не решался – это означало бы подыгрывать в целом скептическому настрою республиканцев в отношении экополитики.

Нынешний хозяин Белого дома, Дональд Трамп, считает глобальное потепление выдумкой либеральных активистов. Но его пренебрежение к экологическим проблемам обусловлено не просто «неверием в науку и исследования», как утверждают оппоненты действующего президента. На самом деле такое отношение – часть все той же политической философии Трампа по превращению Америки в «снова великую». Для этого, полагает Трамп, необходимо «деконструировать административное государство» и высвободить ресурсы для интенсивного промышленного роста. В этой схеме ограничения экологов – помеха.

Став президентом, Трамп вывел США из Парижского соглашения по климату, сократил финансирование Агентства по охране окружающей среды на 31 % и отменил фактически все основные экоинициативы Обамы – нормативы выбросов для электростанций, ограничения на выброс метана, федеральный мораторий на добычу угля и программу минимизации социальных издержек от углеродных выбросов. По всем этим направлениям республиканцы предложили собственные политики. Правда, пройдет несколько лет, прежде чем они серьезно повлияют как на экономику, так и на окружающую среду. Последние годы в бюджете страны статья расходов на экологию (обычно она идет в связке с энергетикой, хоть и не заявлена в таком виде) получает около 3 % средств.

В целом в национальных опросах климатическая повестка представляется одним из ключевых сюжетов, разделяющих американцев. Исследование Чикагского совета по международным делам выявило, что наиболее спорных вопросов в этой области три: вера граждан в климатические перемены как угрозу национальной безопасности; необходимость для США брать на себя лидирующую роль в теме экоповестки; и внимание, которое должно уделяться этой проблеме руководством страны во внутренней политике. Хотя 75 % опрошенных считают, что «в какой-то мере» или «очень» важно, чтобы США играли первую скрипку в деле борьбы с изменением климата, ровно половина – 52 % опрошенных – рассматривают угрозу изменения климата как «критически значимую» для интересов Америки на горизонте 10 лет[286]. Особенный скепсис демонстрирует именно республиканский электорат. Если в 2008 году глобальное потепление беспокоило 41 % республиканских избирателей, то в 2017-м – только 29 %. У демократов тенденция обратная: в 2008-м значимой эту проблему считали 77 % избирателей, а спустя девять лет – уже 88 %.

Впрочем, не стоит думать, что республиканцев защита окружающей среды вообще не волнует. Громким разговорам о вселенских бедствиях и неминуемом апокалипсисе они, скорее, предпочитают более конкретную, целевую политику в этой области с понятными бюджетными приоритетами и осязаемым конечным результатом, который должен обеспечить Америке глобальное доминирование. Острее всего разногласия республиканцев и демократов по поводу того, кто именно должен играть главную роль в борьбе с глобальным потеплением. Больше половины республиканцев (56 %) убеждены, что основные усилия должны предпринимать крупные корпорации и промышленные предприятия, и лишь четверть сторонников партии «слонов» считают, что это должно быть приоритетом для президента или конгресса. Но, как и демократы – только в меньшем количестве, – республиканцы поддерживают ограничения на выбросы CO₂ угольными электростанциями, разработку альтернативных источников энергии и производство электромобилей.

Двоякое отношение американцев к проблемам климата стало темой самого нашумевшего фильма Голливуда 2022 года «Не смотрите наверх» (Don’t Look Up). Звездный актерский состав[287], четыре номинации на «Оскар» и динамичный сюжет с интригой – по сценарию, группа ученых пытается убедить мировые правительства как-то спасти планету от столкновения со стремительно приближающейся к ней кометой размером с Эверест, а начальства, в свою очередь, твердят гражданам, что никакой кометы не существует и смотреть в небо не нужно – не помогли киноленте получить ни одну заветную статуэтку. Среди тех, кто такое решение киноакадемии поддержал, громко звучала критика нарочитой политизированности и «остросоциальности» экологической повестки. Как и с правами чернокожих и политикой в отношении мигрантов, многие рядовые американцы чувствуют пресыщенность этой темой и подозревают власти в попытках сыграть на ней не в пользу граждан.

У темы экологии и энергетики есть и ярко выраженный внешнеполитический аспект. Когда США в 2003 году вторглись в Ирак, многие посчитали, что затеять авантюру администрацию Джорджа Буша – младшего подвигло желание заполучить черное золото этой страны, нефть. На самом деле основные мотивы интервенции лежали скорее в сфере геополитики, а не экономики. Но и «нефтяная» трактовка событий была не лишена оснований: в начале 2000-х Министерство энергетики США оценивало нефтяные запасы Ирака как пятые в мире, на уровне 112 млрд баррелей нефти (по оценкам на 2024 год, – 145 млрд), а команда печально известных неоконов Буша была тесным образом связана с главными американскими нефтяниками, которые впоследствии и получили концессии на разработку иракских месторождений. В 2021-м Багдад даже безуспешно попытался инициировать расследование по делу о «краже у страны» 150 млрд долл. – дескать, именно столько она потеряла из-за незаконной продажи ее нефти.

Со времен иракской кампании мысль о тесной увязке внешнеполитических интересов США и коммерческих интересов крупнейших энергетических ТНК прочно засела в голове обывателя. Популярным стал мем «геологи нашли в Антарктиде нефть, а значит, кровавому режиму пингвинов недолго осталось мучить свой народ». В самой Америке к теме взаимосвязи политики и нефти относятся серьезно: в ведущих университетах студентам-международникам преподают среди прочего «теорию проклятия нефти», которая гласит: главные нефтяные державы (кроме, разумеется, США) сплошь авторитарны, потому что нефть развращает экономику и коррумпирует правящие режимы. Будущим американским дипломатам в этой связи придется нелегко: ценностные установки будут требовать от них бороться с этими режимами, а прагматизм – налаживать с ними отношения. Стало быть, исходить придется из соображений наибольшей полезности для собственных интересов в конкретный момент.

Вехой в нефтяной истории стала «сланцевая революция», начавшаяся в 2010-х в США. Благодаря ей, по словам советника Обамы по национальной безопасности Томаса Донилона, Америка смогла «чувствовать себя намного увереннее в достижении целей». А Майк Помпео, занимавший пост госсекретаря при Дональде Трампе, выразился еще откровеннее: «„Сланцевая революция“ дала возможность США действовать в международных делах с гибкостью, которой у нас прежде не было».

Статус главного нефтедобытчика США вернули себе в 2019 году – аккурат в первый президентский срок Трампа[288]. За два года, с 2017 по 2019, среднесуточная добыча нефти в Америке выросла на 2,95 млн баррелей, до 12,3 млн баррелей. Такому рывку способствовало снятие в 2016 году 40-летнего эмбарго на экспорт нефти из США и рост цен на мировом рынке за счет сделки ОПЕК+ в 2017 году. В 2020 году из-за коронакризиса эти показатели снизились до 11,3 млн баррелей, но в 2025 году США вернулись к высокому уровню добычи: Министерство энергетики США обещает пик добычи нефти Америкой в 2027 году – не ниже 14 млн баррелей.

У технологий добычи сланцевого газа и нефти есть убежденные противники. Да и влияние на мировой рынок энергоресурсов не обеспечивается лишь запасами нефти и объемами ее добычи и экспорта. Важны также резервные мощности, главные из которых сконцентрированы в Саудовской Аравии, ОАЭ и Кувейте. По сумме всех факторов Саудовская Аравия, которую профессионалы отрасли называют «центральным банком» мировой нефтяной промышленности, остается первейшим стабилизатором мирового рынка черного золота. Как бы Вашингтону ни хотелось «повоспитывать» Эр-Рияд, портить с ним отношения нельзя, полностью оторваться от сложившегося за многие годы взаимодействия – пока тоже.

Тем не менее «сланцевая революция» позволила США взять курс на снижение объемов поставок с Ближнего Востока: в 2008 году, т. е. еще до того, как эта «революция» началась, американцы импортировали около 20 % нефти из Персидского залива. На начало 2020-го – 7 %. В 2022-м эта цифра выросла до 12 %, но укрепились две другие тенденции: снижение в общем объеме импорта доли ближневосточной нефти и увеличение поставок из Канады вкупе с развитием внутреннего производства. Все это позволяет американцам чувствовать себя одинаково уверенно в отношениях со строптивыми арабскими союзниками и с главными геополитическими противниками – Китаем, Россией и Ираном.

В случае Тегерана и Москвы введение санкций против предприятий и активов нефте- и газодобывающих отраслей стало привычной практикой Вашингтона. Иранцев таким образом пытались принудить к участию в переговорах по их ядерной программе – на определенном отрезке времени даже небезуспешно. Что касается России, то работа по ослаблению ее позиций на европейском рынке началась задолго до 2022 года, когда американцы только открыли возможности добычи и экспорта сланцевого газа. Конфликт на Украине лишь окончательно развязал США руки по части перераспределения европейского рынка в пользу своих компаний – стесняться было больше нечего.

Внутри Америки с началом СВО с новой силой разгорелись споры о том, должны ли США увеличить производство нефти для укрепления собственной энергетической независимости и внешнего могущества или сократить его, повысить энергоэффективность и перейти на возобновляемые источники энергии. Сланцевая добыча вновь вывела на передний план вопросы загрязнения окружающей среды. Дело, разумеется, не в упертости каких-то экологов: на кону большие деньги и передел энергорынка в пользу новых игроков, рассчитывающих обогатиться благодаря «зеленой повестке». Производители традиционной энергии чутко реагируют на происходящее: в конце 1990-х предприятия угольной промышленности давали до 40 % денежных пожертвований демократам, сегодня – только 5 %. Нефтяники тоже не собираются сдаваться и задействуют как личные связи в высших эшелонах власти, так и институт лоббизма.

Нефтяное лобби – одно из самых могущественных и богатых в Америке. По данным специализирующегося на журналистских расследованиях издания Open Secrets, в 2023 году в США объем лоббистских услуг в нефтегазовом секторе составлял около 133 млн долл. С этих денег «кормились» 754 зарегистрированных лоббиста, отрабатывая заказы 201 клиента. Из них 480 лоббистов (63,66 %) – это «обращенцы» (revolvers): те, кто когда-то работал в нефтегазовой отрасли, потом перешел в сферу профильного лоббизма, но спустя какое-то время может снова вернуться к «полевой работе». Иначе говоря, сообщество любителей нефти и денег вполне себе герметичное – все друг друга знают. Это справедливо и для уровня высших руководителей: крупнейшими заказчиками лоббистских услуг выступают пять компаний: техасская Occidental Petroleum (12,2 млн долл.), канзасская Koch Industries (7,9 млн долл.), техасская ConocoPhillips (7,8 млн долл.), калифорнийская Chevron Corp (7,8 млн долл.) и британская Shell plc (7,7 млн долл.).

Партийные симпатии большинства представителей лоббистских групп на стороне республиканцев: из десяти т. н. мейджоров лоббистского бизнеса только две фирмы жертвуют бо́льшую часть своих средств на кампании демократов. Все они не жалеют денег и усилий на продвижение выгодных их компаниям-заказчикам законопроектов и периодически объединяют усилия для противодействия климатическим активистам. Формы такого противодействия могут ранжироваться от мягких (кампании в СМИ, доказывающие, что климатическая повестка – искусственно раздутая тема) до более жестких, включая судебные иски, привлекающие к ответственности за введение общественности в заблуждение относительно изменений климата.

Чуть сложнее динамика взносов со стороны крупных IT-предприятий. Комитеты политического действия (PACs) техногигантов – «Амазон», «Майкрософт», «Твиттер»[289] – выделяют Республиканской партии чуть больше средств, чем демократам, но вот их сотрудники – в основном молодые либеральные айтишники – предпочитают жертвовать деньги Демократической партии. И если последние исходят из идеологических побуждений (экоповестка – это прогрессивно), то для руководителей компаний есть как минимум две вполне материальные причины поддерживать республиканцев. Подобно тому как промышленным предприятиям не нравятся экологические регуляторы, IT-гиганты не в восторге от регуляторов, касающихся т. н. сетевого нейтралитета. Поэтому руководство техкомпаний на стороне республиканцев, выступающих за минимальное вмешательство государства, в т. ч. в этой области.

Вторая причина – как и любой бизнес, технокомпании хотят, чтобы налоги были низкими. По этому вопросу им также проще найти общий язык с республиканцами. Хотя сам Трамп в Кремниевой долине мало кому нравится, а его меры по снижению налогов грозят через несколько лет обернуться для Америки финансовыми проблемами, руководители IT-гигантов все же ценят, что он стремится облегчить их налоговое бремя.

Наконец, построить великую техноимперию, о которой мечтают Дональд Трамп, Джей Ди Вэнс, и еще больше – поддерживающие их «техномонархи», без должной обеспеченности энергетикой невозможно. Времени на раскачку нет – Китай наступает на пятки, – а значит, гораздо проще немедленно вернуться к политике «Бури́, детка, бури́!». Она снимает установленный Байденом запрет на аренду новых зон континентального шельфа для бурения и поощряет разведку и добычу энергоресурсов на федеральных землях. Развивать экологически чистую энергетику тоже можно, и это тоже прибыльно. Но ни в коем случае нельзя заменять нефтедобычу ветряками.

К тому же, несмотря на предупреждения климатологов и международные соглашения, рекомендующие, а порой и требующие немедленного «зеленого перехода», еще до возвращения Трампа в Белый дом Управление энергетической информации США прогнозировало, что даже без серьезных изменений в политике добыча углеводородов в Америке останется на высоком уровне вплоть до 2050 года.

Может статься, что решающее слово в этих межпартийных баталиях будет принадлежать социальному институту, на который традиционно опираются республиканцы и которому Трамп отдает львиную долю государственного бюджета, – армии. Сокращение ресурсов расценивается военными как фактор, чреватый развязыванием новых или обострением старых конфликтов. При этом Пентагон не раз заявлял отличное от Белого дома мнение о значимости вопросов изменения климата в деле военного планирования и обеспечения боеспособности американской армии в конфликтах будущего. Военное ведомство США также проводит регулярный мониторинг изменения окружающей среды вблизи военных объектов во всех 50 американских штатах и 40 зарубежных государствах с целью их возможного переустройства или перемещения. Уже сегодня Пентагон рапортует о связанных с повышением уровня воды угрозах для 30 военных баз Америки.

«В мире растущей взаимозависимости энергетическая безопасность будет во многом определяться тем, как страны будут управлять своими отношениями друг с другом, – заметил как-то гуру энергетического бизнеса, лауреат Пулитцеровской премии Дэниел Ергин[290]. – Именно поэтому в предстоящие годы энергетическая безопасность станет одной из главных задач внешней политики. Нефть и газ всегда были политическим товаром».