«Быть белым определенно лучше. Это не значит, что белые лучше черных. Но если ты белый и можешь на машине времени переместиться в любой период прошлого – тебе везде будет хорошо. Оказался ты, скажем, во II веке н. э., так тебе сразу скажут: „Пожалуйста, сэр, вот ваш стол с угощениями!“ Но, будучи белым, в будущее я не рвусь. С нас там за все жестко спросят. И мы этого полностью заслуживаем!»

Глядя на массовые акции протестов, охватившие США летом 2020 года, многие американцы вспоминали этот монолог популярного стендап-комика Луи Си Кея (Louis CK), произнесенный за десять лет до этих событий. Католик, потомок венгерских евреев, мексиканцев и ирландцев – т. е. всех групп, которые в разное время в Америке подвергались дискриминации как элементы не «государствообразующей» англосаксонской культуры, – Луи Си Кей рос в Америке[206], где доказывать свою «неинородность» американскому обществу приходилось чернокожим. К пятидесяти годам он с присущей людям его ремесла социальной прозорливостью призадумался: в Америке будущего есть ненулевая вероятность того, что «инородными» будут считать уже белых.

Майским утром в один из продуктовых магазинов в Миннеаполисе, штат Миннесота, вошел чернокожий мужчина средних лет. За несколько недель до этого из-за разразившегося коронакризиса он потерял работу охранника и находился в подавленном состоянии. Мужчина купил пачку сигарет и собирался уходить, как вдруг продавец заподозрил, что 20-долларовая купюра, которой тот расплатился, была фальшивой. Продавец потребовал вернуть купленные сигареты, но покупатель отказался. На место быстро прибыл наряд полиции. Служители закона не стали церемониться с габаритным – сто килограммов и под два метра ростом – покупателем: надели наручники и собирались отвезти в участок для дальнейшего разбирательства. Задержанный, однако, не собирался безропотно подчиняться такому, как ему казалось, произволу. В завязавшемся споре стражи порядка повалили мужчину на тротуар возле магазина. Один из полицейских прижал колено к шее задержанного, двое других удерживали его за руки, четвертый разгонял собиравшихся зевак.

Подобные сцены в Америке не редкость: полицейские частенько аналогичным образом утихомиривают тех, кто оказывает сопротивление. Но тогда в Миннеаполисе случилась трагедия: задержанный – спустя несколько часов вся страна узнает, что его звали Джордж Флойд – скончался. Вскрытие показало, что смерть наступила от сердечно-легочной недостаточности. Ее, в свою очередь, вызвала механическая асфиксия[207], наступившая оттого, что полицейский Дерек Шовин удерживал колено на шее Флойда в течение почти восьми минут, хотя еще до применения этого приема Флойд говорил, что не может дышать. В суде очевидцы инцидента свидетельствовали, что Шовин не убирал колено с шеи Флойда даже после приезда бригады скорой помощи. Со своей стороны адвокаты полицейского напирали на два обстоятельства. Первое – криминальное прошлое самого пострадавшего. Выяснилось, что к моменту происшествия возле магазина Флойд пять раз был приговорен к тюремным заключениям по делам о кражах, сбыте наркотиков и посягательствах на чужую собственность. Второе – вскрытие обнаружило в организме Флойда несколько психоактивных веществ, и врач заключил, что интоксикация фентанилом и употребление метамфетамина незадолго до происшествия «в значительной степени способствовали летальному исходу, хотя и не явились его причиной»[208]. Сторона обвинения парировала: при задержании полиция не знала о криминальном прошлом потерпевшего (как и о том, что он отец пятерых детей), поэтому вне зависимости от того состояния, в котором находился Флойд, Шовин не имел формальных оснований к столь жесткой форме задержания. Адвокаты погибшего настаивали: все действия полиции были отмечены «стереотипным расистским поведением, бытующим в этой организации в отношении афроамериканцев». То обстоятельство, что потерпевший всей своей биографией эти стереотипы только подтверждал, потонуло в развернувшихся к тому моменту в большинстве крупных городов США массовых протестах гражданского населения: в них, по разным данным, приняло участие от 15 до 26 млн человек.

Главной организационной силой протестов было мало кому до того момента известное социально-политическое движение за права чернокожих Black Lives Matter (BLM) – оно же и дало одноименный лозунг всему протестному движению[209]. Основной движущей силой протестов были возмущенные черные и примкнувшие к ним белые преимущественно левых взглядов. В толпы протестующих затесались и представители радикальных движений типа Antifa[210], которые в своих методах были более решительны – громили здания, атаковали полицию. Во многих городах власти упустили контроль над протестами, и они переросли в откровенные акты хулиганства и мародерства.

Похожие погромы случались в Америке и раньше. Но инцидент с Флойдом наложился на усталость и раздражение американцев, вызванные карантинными ограничениями, и пришелся на пик избирательной кампании Трампа и Байдена. Поскольку наиболее крупные «беспорядки BLM» возникли в городах и штатах, где мэрами и губернаторами были демократы, сторонники Трампа углядели в этом намеренное бездействие: массовые протесты по всей стране на фоне тысяч умирающих от пандемии[211] создавали крайне неприглядную картину для тогдашнего президента.

У противников BLM особенный шок вызывали картины того, как белые американцы коленопреклоненно просили у чернокожих сограждан прощения за «грехи отцов» и собственные «социальные привилегии». Все это вызывало ощущение тревожного наступления того самого будущего, о котором прозорливо предупреждал юморист Луи Си Кей. Гневные комментарии под видеосюжетами о коленопреклонениях белых наглядно демонстрировали, что далеко не всем был по нраву такой способ выражения солидарности с жертвами полицейского произвола и расизма.

«Америка – не родоплеменное общество, поэтому эти акции покаяния и принятия „коллективной ответственности“, может, кому-то и кажутся трогательными, но мне они отвратительны!»

«Типичная социалистическая пропаганда! К провалившейся политике либеральных леваков прилепили „белое лицо“!» – негодовали республиканские комментаторы.

Выбор стоять прямо (Трамп) или преклонять колено (Байден) был тогда ответом каждого из политиков на запрос своего электората. Для сторонников Джо Байдена солидаризоваться с афроамериканцами в коленопреклоненном жесте с лозунгом «Жизни черных важны!» – это прогрессивно, вызвано ли это искренним убеждением, желанием выглядеть «правильным» или страхом быть осужденным за иную позицию. Для избирателя Трампа это синдром «дяди Тома» для белых.

Феномен «дяди Тома» в современной американской культуре сильно отличается от книжного образа главного героя из известного романа середины XIX века «Хижина дяди Тома»[212]. Автор произведения, Гарриет Бичер-Стоу, задумывала дядю Тома как новый собирательный образ чернокожего раба, доброго и сострадательного. Он должен был стать антиподом расхожего в то время типажа Джима Кроу – глуповатого, лукавого и ленивого негра. Отчасти ей удалось переломить негативный культурный стереотип, бытовавший в северных штатах, но впоследствии радикальное крыло чернокожих аболиционистов отвергло этот образ. Смирение дяди Тома они сочли холопством, а показное дружелюбие в отношении белых не годилось в качестве опорного принципа движения за расширение прав.

Для тех, кто хотел выжить и унижению со стороны предпочитал самоуничижение, принятие образа дяди Тома имело смысл. Однако сам термин приобрел устоявшуюся негативную коннотацию: сегодня так называют афроамериканцев, либо угнетающих чернокожих братьев ради одобрения белых, либо просто желающих понравиться белым. В этом смысле для афроамериканских сторонников демократов чернокожие сторонники Трампа – сплошь дяди Томы. Однако образы условных Джимов Кроу и дядей Томов актуализировались и у белых. Так, для белых демократов их республиканские визави – недалекие расисты. А для белых сторонников Трампа белые либералы и есть те самые белые дяди Томы или, точнее, дяди Джо (по имени Джо Байдена): они становятся на одно колено – иные на оба – и считают, что «полностью этого заслуживают». При такой картине идейный раскол по вопросу, «какому из типов белых должна принадлежать Америка?», таил – и продолжает таить – не менее опасный социальный конфликт, чем межрасовые отношения.

Демократы выжали максимум из протестов BLM, и спустя пять месяцев Байден стал президентом. Еще через шесть месяцев, в апреле 2021-го, суд присяжных признал Дерека Шовина виновным в непреднамеренном убийстве и приговорил к 22,5 года тюрьмы[213]. Покойный Джордж Флойд к тому моменту превратился для прогрессистов в икону протеста против «системного расизма» и «институтов насилия государства». Сами же протесты в очередной раз обнажили историческую проблему американского общества – отношения белых и черных закрепились в качестве одной из разделительных линий нации. Несмотря на очевидный прогресс в наделении афроамериканцев гражданскими правами, приобщении их к «привилегиям» и избрание в 2008 году первого чернокожего президента, Барака Обамы, расовый вопрос по-прежнему остается в Америке одним из самых острых и «заполиткорректированных».

Движение за отмену рабства и работорговли (аболиционизм), начавшееся в XVIII–XIX веках, и Гражданская война, одним из итогов которой стало принятие 13-й поправки к Конституции США, постепенно выводили американское общество на переосмысление культурных практик и символов дискриминации по расовому признаку. Однако афроамериканцы еще долго находились в угнетенном положении: некоторые штаты просто саботировали решение федеральных властей[214], другие обставляли эти решения такими установлениями, что реализовать права, данные черным, фактически было невозможно. Справедливости ради стоит отметить, что вплоть до 1914 года большинство чернокожих проживали преимущественно на юге и были низкоквалифицированными рабочими – для экономики нового типа они были просто неподготовленными. Встраиваться в процесс индустриализации Америки они начали только после Первой мировой войны. Тогда все больше чернокожих перебирались в крупные промышленные центры (Нью-Йорк, Чикаго, Детройт) и сбивались в гетто (самым известным из которых является, пожалуй, нью-йоркский Гарлем).

Одних белых американцев меняющиеся реалии привели к раскаянию за позорный период в истории их страны, сопереживанию проблемам чернокожих и поддержке продвигаемой с 1960-х политики «позитивной дискриминации» (affirmative action policy), когда наиболее угнетаемые меньшинства (в основном афроамериканцы) стали получать права, ранее им недоступные. Другие, осознав изменившийся статус-кво, стали еще крепче держаться идеи собственного превосходства («белый супремасизм») и продолжали демонстрировать его в быту, кто открыто, кто латентно.

Самым известным критиком системного расизма в Америке стал баптистский проповедник Мартин Лютер Кинг-младший. Вдохновленный христианскими принципами ненасилия и восхищенный политикой невооруженного гражданского сопротивления Махатмы Ганди, Кинг начал свою большую политическую активность с т. н. бойкота автобусных линий в Монтгомери, штат Алабама, в 1955 году[215] и продолжал ее вплоть до своего убийства в возрасте 39 лет в 1968-м. В 1983 году Рональд Рейган сделал День Мартина Лютера Кинга общенациональным праздником, но отмечать его в третий понедельник января стали лишь с 1986-го – слишком много было несогласных с таким решением руководства страны. Еще больше было несогласных с глорификацией Кинга при его жизни. Это сегодня Кинга почитают как ведущего активиста XX века за гражданские права в Америке, а в центре столицы, городе Вашингтоне, Обама в 2011 году открыл мемориал его имени – такой чести обычно удостаиваются лишь выдающиеся президенты. Но в то время, когда Кинг за эти права боролся, трое из четырех американцев – притом не только белых, но и черных – эту его деятельность не одобряли, а сам Кинг был им несимпатичен[216]. Это неприятная правда для инженеров социальной реальности Америки, избравших его фигуру в качестве общего знаменателя демократии для американцев разных рас. Еще один ключевой объединительный сюжет для американской нации – сохранение памяти о Гражданской войне, – в отличие от большинства белых, многими черными не воспринимается как «событие, создавшее нацию». Просто потому, что в период той войны небелые частью американской нации не считались[217].

«Что означает для американского раба ваше Четвертое июля?» – задавался вопросом один из лидеров борьбы за отмену рабства Фредерик Дуглас в обращении к Рочестерскому женскому антирабовладельческому обществу швей в 1852 году. – Я отвечу: это день, который открывает ему – больше, чем любые другие дни в году – огромную несправедливость и жестокость, жертвой которых он постоянно является. Для него ваше празднование – притворство… нет на Земле нации, виновной в деяниях более ужасающих и кровавых, чем жители наших Соединенных Штатов в этот самый час»[218].

Последствия политики «позитивной дискриминации», воспитание культуры политкорректности под угрозой социального осуждения – часто с конкретными последствиями для профессионального или социального статуса – уже к середине 1970-х привели к феномену «обратной дискриминации» (reverse discrimination). Теперь уже представители белого большинства все чаще жаловались на социально-экономическое и культурное притеснение. В итоге некоторые инициативы, изначально призванные помочь чернокожим выразить их протест или заполнить культурную лакуну, стали восприниматься как символы «расизма наоборот»[219].

Несмотря на такие побочные эффекты, неприятие дискриминации в отношении темнокожих постепенно укоренялось в качестве нормы «хорошести» рядового американца. Этот феномен получил название «демонстрация добродетели» (virtue signaling). Он предполагает нарочитое осуждение любой формы дискриминации, но не просто потому, что она сама по себе неприемлема. Показное проявление толерантности стало инструментом укрепления репутации, маркером «своего», пропуском в мир «прогрессивных людей». Особенно это распространено у либеральной интеллигенции, в академической среде и в сфере искусств.

Примерно в это же время, в конце 1970-х – начале 1980-х годов, стала формироваться новая комплексная академическая дисциплина – критическая расовая теория, КРТ (critical race theory, CRT). Своими интеллектуальными корнями она уходит в направление, основанное на марксистских трактовках права, провозглашавших, что правовые системы закрепляют угнетенное положение отдельных групп населения в интересах правящей элиты. Сторонники КРТ перенесли марксистскую теорию классовых противоречий на расы – для них угнетенной группой стали афроамериканцы. Постепенно процессы наделения чернокожих все большими правами стали оформляться в отдельную концепцию, основные принципы которой разрабатывались теоретиками права Дерриком Беллом, Кимберли Криншоу и Ричардом Дельгадо. Первый ежегодный семинар по КРТ прошел в 1989 году в Университете Висконсина в Мэдисоне. Из юриспруденции в сферу образования КРТ перекочевала в середине 1990-х годов, а преподавать полноценные курсы по критической расовой теории стали в нескольких ведущих школах права в начале нулевых.

Критическая расовая теория исходит из убеждения, что раса – это социальный конструкт, а не биологическая реальность, и расизм – не просто продукт личных предрассудков, а феномен, встроенный в правовую систему и политику страны, из-за чего распределение общественных благ для разных групп получается несправедливым. У юристов КРТ стала методом анализа таких категорий, как «социальные стандарты», «заслуги» и «привилегии», которыми, по мнению сторонников этой теории, пользуются белые (зачастую бессознательно) и которых не имеют черные. Поэтому для искоренения проблемы необходимо, во-первых, бороться с самой «белизной» (whiteness) не только на уровне законодательных практик и госуправления, но и на уровне сознания граждан; во-вторых, наделять черных теми самыми привилегиями, которых они не имели, – компенсация за прошлые угнетения.

Помимо очевидных случаев проявления расизма – политики расовой сегрегации, когда черным нельзя было садиться рядом с белыми в один автобус или ходить в одни и те же кафе и школы, – юристов интересовали более сложные дела. Например, городские власти могли очерчивать районы «с финансовыми рисками», жителям которых банки потом отказывали в ипотечных кредитах. Теоретики КРТ считают, что такие решения принимались из-за преобладания в этих районах чернокожих, которые в силу своего социального положения были априори менее платежеспособными. Или т. н. политика зонирования одной семьи (single-family zoning), которая делает невозможным строительство доступного жилья для цветных в благополучных районах с преимущественно белым населением. Это, в свою очередь, препятствует реализации политики расовой десегрегации американских городов.

По мере того как КРТ проникала в другие дисциплины, на нее, как на катящийся снежный ком, «налипали» ее производные – теория критических латиноамериканских исследований, критических гендерных исследований, критических квир-культур (сексуальные меньшинства) и т. п. Набор левых теорий о социальном неравенстве в отношении разных меньшинств и связанной с этим «политики идентичности» (identity politics) стали называть зонтичным термином «прогрессистские теории» (woke theories). Изначально нейтральный и даже позитивный смысл этого сочетания сегодня носит ярко выраженную негативную коннотацию.

Российский политолог и востоковед Александр Лукин обращает внимание на то, что все современные «прогрессистские» системы взглядов, от феминизма и «ЛГБТизма»[220] до постколониальных исследований и критической расовой теории, помимо того, что они имеют общие интеллектуальные корни в марксизме и частично во фрейдизме, в своей практике противоположны традиционной либеральной идее верховенства закона и всеобщего равенства перед ним, независимо от социальной, расовой или иной принадлежности: «Если Карл Маркс считал, что истинное, объективное сознание установится на определенном этапе экономического и социального развития, а Зигмунд Фрейд – что для этого нужна психологическая терапия, то сегодняшние сторонники критических теорий полагают возможным просто поменять мышление человека на то, которое считают правильным, путем законодательных изменений, запрета несправедливых и распространения справедливых мнений либо с помощью хирургического вмешательства»[221].

Олицетворением этой идеи стало распространение в современном языке термина equity вместо equality. Первый можно перевести как «справедливость, выраженная в равенстве конечного результата», второй – как «справедливость формального права», выраженная в равенстве возможностей.

В Америке противники «воук-культуры» едины во мнении, что это не просто антинаучная, а социально опасная ересь, которую влиятельные либеральные круги ловко используют в политических интересах. Действительно, в последние годы границы между «прогрессистскими теориями» как академическими дисциплинами и как политической повесткой размылись. Одним из следствий этого стало появление культуры отмены (cancel culture), когда любой человек, не разделяющий «прогрессистские теории», сталкивается с порицанием (в Интернете), а то и вовсе может потерять работу и положение в обществе. Если «демонстрация добродетели» – это способ получить пропуск в жизнь в «цивилизованном демократическом обществе», то культура отмены – способ этот пропуск аннулировать. Первое – пряник, второе – кнут.

«Прогрессистские теории» стали основой для разных программ в государственных учреждениях и частных компаниях, например, курсов по «расовому и культурному разнообразию» (diversity training course). За короткое время вокруг этой темы разросся целый бизнес: до прихода Трампа в 2025 году объем рынка «тренингов по разнообразию» в США, по данным консалтинговой фирмы McKinsey, составлял до 8 млрд долл. в год.

Сторонники Трампа сравнивали эти настойчивые попытки левых изменить социальный ландшафт Америки с «сектантской индоктринацией». Курсы, которые должны устранять предрассудки именно как продукт системы, вместо этого рассматривают предвзятость в отношении расовых и иных меньшинств как моральный изъян отдельных людей и вместо реформы институтов фактически призывают – в основном белых – к личному покаянию.

Ретивость левых кругов в борьбе за равноправие меньшинств – традиционный раздражитель для консерваторов и источник беспокойства для «старых» либералов. В мае 1991-го в Мичиганском университете президент Дж. Буш – старший произнес знаменитую речь о пагубности политической корректности, в которой емко сформулировал проблему: «То, что начиналось как повод для вежливости, превратилось в причину конфликта и даже цензуры»[222]. В другой известной речи на тему расового неравенства, в марте 2008 года, тогда еще кандидат в президенты Барак Обама сказал, что некоторые ярые защитники прав чернокожих «ставят недостатки Америки выше ее достижений»[223].

В свое первое президентство Трамп тоже уже пытался специальным президентским меморандумом отвадить руководителей федеральных учреждений от «раскольнических» попыток вводить преподавание КРТ в своих ведомствах. Послушались не все, и тогда Трамп издал исполнительный указ[224], запрещавший любые «образовательные курсы», на которые бы распространялись теории о том, что США «в своей основе расистское государство».

В действительности вся полемика вокруг расовой темы проходит бороздой по идеям американской мечты и исключительности. Ведь если Америка в действительности страна системного расизма, значит, не все имеют равные возможности преуспеть, как о том говорит главная идеологема Соединенных Штатов? А если так, то уникальность Америки потерта современными реалиями настолько, что не позволяет ей претендовать на моральное превосходство в международных делах? Не то чтобы у других не было таких проблем, но никто другой и не заявляет собственную исключительность как определяющую черту национальной идентичности, отличающую их страну от остальных.

* * *

Едва заехав в Белый дом, Джо Байден отменил все директивы Трампа в этой сфере. К этому времени полем яростной битвы вокруг «прогрессистских теорий» стала младшая и средняя школа. Одно дело, когда власти квотируют прием в университет или на работу определенного числа чернокожих, азиатов или геев, и совсем другое, когда они в директивном порядке закладывают «новые коды восприятия» в раннем возрасте. Так расовая тема стала частью более широкого явления: то, что начиналось как полемика о правах одной группы обитателей Нового Света, перекинулось на другие. Теперь цена вопроса – ни много ни мало умы и сердца детей и подростков.

«Я пишу это письмо как родитель ученика 5-го класса частной школы, и меня сильно беспокоит, что в нашей школе „социальную справедливость“ ставят выше академической успеваемости. Школа пригласила внешнего консультанта, и теперь дети читают эту новую „прогрессистскую литературу“ в ущерб классике, на которой мы росли, – таким книгам, как „Убить пересмешника“ и „Приключения Гекльберри Финна“. Большинство учителей и родителей, с которыми я разговаривал, просто хотят, чтобы школа оставалась школой, а не каким-то маоистским институтом по социальному перевоспитанию. Для кого это все делается? Я демократ из Нью-Йорка. Я твердо верю в равные права для всех людей. И я думаю, что нам еще многое предстоит сделать для достижения этого равенства. Но я не хочу, чтобы в школе моему сыну было плохо только из-за того, что он белый. У него же не было рабов, и когда в Америке было рабство, его прапрадедушки умирали с голоду в Ирландии»[225].

В 2021 году это обращение анонимного родителя на страницах издания «Атлантик» к руководителям леволиберальной организации «Учителя из Нью-Йорка» вызвало широкий общественный резонанс. Противники КРТ увидели в нем созвучный своим настроениям призыв остановить политику изменения учебных программ «учреждений К-12»[226] в угоду «большей осведомленности о проблемах расовых и иных меньшинств». В начале 2020-х эта политика набирала в США обороты, и все больше родителей переживали из-за того, к чему это может привести[227].

«Леваки хотят научить наших детей ненавидеть друг друга, вместо того чтобы учить их читать. Критическая расовая теория – это и есть санкционированный государством расизм», – раздувал пожар возмущения на встрече с советом по образованию во Флориде губернатор штата Рон Десантис, которого тогда прочили в преемники Трампа. К тому моменту критика «прогрессистских теорий» стала одним из главных сюжетов политической программы республиканцев на всех уровнях. Над интеллектуальным наполнением этой критики трудились ведущие консервативные «мозговые центры» Америки[228]. Но в открытом бою информационная машина либеральных кругов оказывалась мощнее (практически все крупные СМИ – за демократов), и тогда единственным действенным способом остановить эту политику были прямые запреты отдельных губернаторов-республиканцев.

«Обучение детей критической расовой теории – это приобщение их к тем идеалам [свободы, равенства и социальной справедливости], которые воплощает в себе Америка и которые она отстаивает на международной арене», – возражали консерваторам современные теоретики КРТ[229].

Сращивание новой идеологии с государством и настойчивая политика ее навязывания другим обществам и странам не заставила себя долго ждать: на международную арену дискуссии о расизме переместились примерно в то же время, когда они обострились внутри Соединенных Штатов. Идею коленопреклонения спортсменов перед началом соревнований как символ солидарности в борьбе за права чернокожих подхватили международные спортивные организации, от «Формулы-1» до УЕФА. К запросу времени быстро адаптировались и крупные научные издания по международным отношениям[230]. Авторы популярного журнала «Форин полиси» пошли еще дальше и фактически назвали все классические школы теории международных отношений «продуктом европоцентричного расизма»[231]. Призыв пересмотреть всю науку о международных отношениях и поставить во главу угла категорию «раса» поддержали многие видные западные теоретики, но большая ревизия в этой сфере еще, похоже, ждет своего часа.

Не остались в стороне и естественно-научные дисциплины. В журнале Cell (англ. – «[биологическая] клетка»), посвященном вопросам биохимии, генетики и молекулярной биологии, вышла статья, в которой редколлегия издания каялась за то, что состоит сплошь из белых, а среди авторов и рецензентов журнала мало чернокожих[232]. А далее шло совершенно неожиданное для профиля журнала, но зато соответствующее нормам политкорректности утверждение: «Раса не определяется генетически».

Пример журнала Cell не единичен. Чтобы не про-слыть расистами, редакционные советы научных изданий все чаще старались – а некоторые стараются до сих пор – приглашать в свой состав побольше «небелых немужчин», даже если их наукометрические показатели далеки от изначально высоких требований таких изданий.

Конечно, есть и те, кто считает, что «новая этика», требующая делать акцент не на профессиональных качествах, а на цвете кожи ученых, приведет к деградации науки и образования в США. Более того, некоторые обращают внимание на то, что ничего общего с истинной заботой о «расовой справедливости» это поветрие не имеет, а главные его бенефициары – не африканцы и афроамериканцы, а «белые леваки». Но до 2024 года эти разговоры велись в основном в частном порядке или анонимно в блогах и чатах. Называть публично вещи своими именами мало кто решался.

Сторонники «новой инклюзивности» убеждали остальную Америку, что эта политика направлена на обогащение и расширение кругозора учеников и приведение профессиональных сообществ в соответствие с реалиями современного – все более небелого – мира. А значит, теперь в школах, проходя, например, «Приключения Гекльберри Финна», нужно акцентировать внимание не только на главном герое, но и в равной степени на беглом негре Джиме. И, конечно же, заранее обговаривать с учениками неприемлемость использования «Н-слова» – этим эвфемизмом в Америке заменяют слово «ниггер», часто встречающееся в книге.

Именно в таком духе был выдержан ответ редакции «Атлантик» взволнованному будущим своего ребенка родителю: «У многих родителей, которые нам пишут, попытки школ стать более инклюзивными вызывают такое же неприятие… Но цель [приглашенных внешних консультантов] – именно в том, чтобы обогатить и расширить кругозор каждого ученика… Что касается учебной программы, то во многих школах она действительно слишком „белая“, европоцентричная и поэтому должна быть изменена ради большего разнообразия… Ваш ребенок обязательно должен читать про Гека Финна… Но если в школе не преподают такие книги, как „Повесть о жизни Фредерика Дугласа“[233], то можно считать, что школа вообще ничего не рассказывает вашему ребенку о периоде рабства… А то, что общество считает „классикой“, со временем меняется – и должно меняться, – и подобная политика школ является частью этого процесса».

Тематика защиты прав меньшинств действительно волнует рядовых американцев, и вряд ли эта тема совсем исчезнет с повестки, будь у власти республиканцы или демократы. Но скорость, с которой в стране стали происходить важные нормативные и культурные перемены (особенно в период с 2020 по 2024 год), гротескные формы и демонстративное вторжение в сферы жизни, где ее не были готовы терпеть, вызвало отторжение многих американцев[234]. Трамп и его сторонники показали «молчаливому большинству», что свобода важнее политкорректности и быть отмененным за несоблюдение «новых правил поведения» – менее страшное наказание от общества, чем потерять здравомыслие в угоду обществу. Это не значит, что современные консерваторы выступают против меньшинств – среди них хватает всяческого разнообразия. Но если демократы на первое место ставят разнообразие и инклюзивность, то республиканцы Трампа – меритократию и индивидуальный талант.

Парадоксальным образом этот подход оказывается ближе к мечте Мартина Лютера Кинга, желавшего, чтобы однажды четверо его детей проснулись в стране, «где о людях будут судить не по цвету кожи, а в соответствии с их морально-личностными качествами»[235], чем «квотирование по цвету кожи», предлагаемое самопровозглашенными наследниками его идей.

Сами новые правые не просто выработали иммунитет к воукизму, но и придумали целую систему аргументации против «новой этики». Теперь во всех публичных дебатах на расовые темы они отвечают, что проблема не в неравенстве рас, а в самой культуре чернокожих. Иначе чем объяснить, что, по статистике, афроамериканские дети имеют более низкие показатели окончания средней школы, стреляют друг в друга существенно больше, чем белые, чаще совершают преступления и попадают в тюрьмы по криминальным статьям (из 13 % населения Америки, которое составляют афроамериканцы, на них приходится 50 % убийств), чаще растут в неполных семьях. Дескать, если вы задаетесь вопросом, почему Америка сегодня более расистская страна, чем это было при Мартине Лютере Кинге, ищите ответы в себе.

Нужно сказать, что многие чернокожие так и делают: было бы ошибкой считать, что современные афроамериканцы сплошь сторонники BLM, жаждущие «подсесть на социалку» и жить за счет налогов богатых белых. Многие в действительности живут не критической расовой теорией, а критическим взглядом на свое сообщество. Сегодня появляются т. н. инфлюэнсеры, лидеры мнения, которые открыто рассуждают о проблемах чернокожих и приходят к выводам, которые еще лет десять назад можно было бы назвать неудобными. Постоянным рефреном в их выступлениях проходят пять тем: 1) перестать поддерживать рэп-музыку, поскольку популярные исполнители этого жанра продвигают негативные стереотипы о черных, пропагандируют ценности, формирующие у молодежи пагубные привычки, ошибочные жизненные установки, и, в конце концов, просто наживаются на невзгодах рядовых афроамериканцев – «чем нам хуже, тем больше возможностей для рэперов „качать“ темы бедности, наркозависимости и „полицейского беспредела“»; 2) перестать поддерживать демократов, на протяжении последних 60 лет использующих важные для чернокожих избирателей темы только для того, чтобы получить их голоса; 3) сплотиться в борьбе с «нерадивыми папашами», оставившими своих подруг или жен с детьми на руках и не поддерживающими их материально, – такие отцы стали символом социальных проблем, с которым сталкиваются афроамериканские сообщества[236]; 4) перестать поддерживать «сутенеров расовых тем» (race hustlers), которые больше всех наживаются на темах разделения «белых и черных», – это касается и пресловутого BLM; и наконец, 5) перестать ожидать, «что белые решат проблемы черных» – призыв к более активному гражданскому и политическому участию в решении проблем афроамериканских сообществ.

Пока эти рассуждения носят характер скорее единичных и разрозненных. Однако новые правые стараются придать этому развороту от «новой этики» некую системность. Для этого требуется время, ресурсы и талантливые молодые люди. Такие юные интеллектуалы в Америке начали появляться в начале 2010-х, но еще больше их стало в конце первого срока Трампа (в том числе благодаря спонсорству либертарианских «техномонархов» Илона Маска и Питера Тиля). С тех пор молодые правые активисты набирали популярность и вышли на авансцену во время новой избирательной кампании Трампа в 2024-м. В окружении 47-го президента понимали: «перепрошить» нацию удастся, только если принимаемые в Белом доме решения станут доходчиво объяснять и обосновывать согражданам те самые молодые правые интеллектуалы. Крупные фигуры в президентской администрации, включая самого Трампа, этих активистов всячески привечали. Среди них был и Чарли Кирк.

Выходец из Чикаго, поклонник Рейгана, он еще в 2012 году в возрасте 19 лет создал свою консервативную организацию Turning Point USA (TPUSA) и с тех пор обрастал связями в соответствующих кругах. Для правых Кирк стал символом того, что Америка еще может сделаться снова великой. 31-летний набожный евангелист, примерный отец двоих детей и любящий муж красавицы жены, «мисс Аризона», он не имел университетского образования, чем еще больше нравился простому народу: оказывается, можно быть умным и добиться успеха, не залезая в огромный образовательный кредит. Идеализировать Кирка не стоит – многие его убеждения были небесспорными, а аргументы натянутыми. Но чего у него точно было не отнять, так это того, что он умел говорить о важных и неудобных вещах простым языком. Это раздражало его оппонентов. Еще больше их раздражало, что Кирк «нарывался» – устраивал туры по университетским кампусам, вызывал оппонентов на полемику по самым неудобным темам – права чернокожих и геев, отношение к мигрантам, мусульманам и Израилю. Его позицию по украинскому конфликту сторонники Киева клеймили как «распространяющую российскую дезинформацию» за то, что он рассказывал, как ВСУ бомбили Донбасс в 2014–2022 годах.

10 сентября 2025 года во время одного такого выступления в прямом эфире в университете в штате Юта Чарли Кирк был убит выстрелом в шею. Предполагаемый киллер, 22-летний Тайлер Робинсон, воплощал в себе весь набор стереотипного воукизма – сожительствовал с чернокожим трансгендером, симпатизировал леворадикальной организации Antifa и ненавидел трампистов, за которых, к слову, голосовала вся его семья.

Убийство Чарли Кирка стало для республиканцев их собственным «моментом Джорджа Флойда», с той, однако, разницей, что герой правых не был преступником-рецидивистом[237]. Торжественными похоронами убитого руководил его товарищ, вице-президент страны Джей Ди Вэнс; президент Трамп посмертно наградил Кирка высшей государственной наградой – медалью Свободы – и внес Antifa в список террористических организаций. Одним словом, ответили левым той же самой культурой отмены, которой они пытались выжечь правых во время «дела Флойда». Кирк олицетворял собой идею того, что трампизм перерос имя своего отца-основателя и имеет шансы на развитие после ухода Трампа из политики. Замыслившие это убийство дают понять, что у них другие планы на посттрамповскую Америку, да и на остальной мир тоже. Стало быть, в схватке и по этому вопросу еще ничего не предопределено.

Портрет Джона Уинтропа. Фрагмент картины маслом школы Антониса Ван Дайка. 1625–1649.

Источник: Американское антикварное общество, Вустер, США.

Современный Бостон, популярный район для шоппинга.

Источник: Shutterstock

Рис. 4. Динамика снижения доли рабочих мест в производстве по отношению к числу занятых в несельскохозяйственном секторе (1940–2025)

Источник: Бюро статистики труда США через FREDO. fred.stlouisfed.org

Обложка театральной программы пьесы Израэля Зангвилла «Плавильный котел» (1916).

Источник: University of Iowa Libraries Special Collections Department

Карикатура «Испортить бульон» (1920).

Источник: 3 Quarks Daily.

Политическая карикатура «Боссы Сената». Автор – Дж. Кепплер. 23 января 1879 год.

Источник: HystoryNet

Политическая карикатура «Американцы “через дефис”». Автор – Дж. Пью. 9 августа 1899 год.

Источник: Wikimedia

Литография Нью-Йорк, 1873 г. Джордж Деген.

Источник: Библиотека Конгресса

Панорама Манхэттена с холма Паулус-Хук, 2019 г. Фред Хсю

Ряд расписных домов на открытках – классический фотомотив Сан-Франциско, США.

Источник: Shutterstock

Вид на Нью-Йорк с вертолета, 1956 г. Кессель Дмитрий.

Источник: Журнал Life

Агитационный постер, наглядно демонстрирующий разницу между понятиями equality и equity. Худ. Ангус МакГуайр.

Источник: Interaction Institute for Social Change.