Твою мать! Она спит или нет? — не понимал я, пока её пальцы в это время продолжали поглаживать мой член через ткань — медленно, почти лениво. — Млять, если она правда спит, то видит самый эротичный сон в истории, а если нет…

Я опустил взгляд.

Её глаза были закрыты, ресницы чуть подрагивали, а на губах блуждала едва заметная улыбка — безмятежная и довольная. В то же время её дыхание оставалось ровным, глубоким, но её рука… её рука определённо знала, что делает.

— Татьяна… — прошептал я.

Она не ответила. Даже не шевельнулась. Только её пальцы, сжимавшие мой член через ткань, чуть дрогнули и продолжили движение — медленно, почти машинально, словно она всё ещё была где-то глубоко в своём похабном сне. Затем, спустя секунду, её губы снова прижались, и я почувствовал, как они сжимаются вокруг моего члена.

Млять… как же приятно. И как же неловко. Она ведь спит. Реально спит. И делает это не специально… наверное. Или… да нет, бред. Если бы она проснулась, она бы уже что-то сказала… или сделала.

— Татьяна, — позвал я снова, чуть громче.

Ноль реакции, только её пальцы сомкнулись вокруг члена, на этот раз увереннее, словно во сне она наконец решила закончить начатое. Губы сжались еще плотнее, и я почувствовал новое давление — она действительно посасывала ткань, и это ощущение, несмотря на всю свою нелепость, было чертовски возбуждающим.

Так, Орлов, если это продолжится, ты кончишь в штаны, как подросток, который впервые дорвался до порно-журнала.

Я осторожно положил ладонь на её плечо и легонько сжал, сказав:

— Татьяна…

Она резко вздрогнула, и её рука замерла, а губы оторвались от моих штанов, затем она медленно, очень медленно открыла глаза. Несколько секунд она смотрела на меня снизу вверх — всё ещё сонная, растерянная, не понимающая, где она и что происходит.

Потом её взгляд скользнул вниз, на её собственную ладонь, всё ещё лежащую на моём члене, и я увидел, как краска медленно заливает её щёки.

— Лёш… — выдохнула она и резко отдёрнула руку. — Я… я…

Она попыталась сесть, отстраниться, спрятать лицо, но я не дал. Я поймал её ладонь, мягко, но настойчиво, и вернул обратно — туда, где всё пульсировало и неистово требовало внимания.

— Не надо, — прошептал я. — … мне совсем не мешало.

Она замерла, глядя мне в глаза. В её взгляде боролись смущение, удивление и что-то ещё — что-то тёплое, что появлялось только тогда, когда она забывала о своей командирской броне.

— Ты уверен? — спросила она тихо.

Вместо ответа я накрыл её ладонь своей и чуть сжал, давая понять, что да, уверен. Что я хочу этого. Что я хочу её — вот такую, сонную, взъерошенную и настоящую.

Она медленно выдохнула, и на её губах появилась улыбка — мягкая, но с едва заметной искрой. Затем её пальцы снова задвигались, на этот раз увереннее, и она чуть наклонила голову, разглядывая меня с новым выражением — уже не сонным, а изучающим и предвкушающим.

— Знаешь, — произнесла она низким, грудным голосом, — мне снился сон… о тебе.

— Да? — выдохнул я, чувствуя, как её ладонь скользит вверх-вниз, как большой палец находит головку через ткань и чуть надавливает.

— Да. — она облизнула губы и чуть приподнялась на локте. — И он был… очень подробным. Очень. Я, кажется, даже помню, что именно там делала.

— И что же? — с трудом выговорил я, после чего она чуть сжала пальцы, и я тут же вздрогнул.

— Кажется… — её голос стал ниже, интимнее, — … я делала это… вот так.

И прежде чем я успел что-то ответить, она наклонилась и, не сводя с меня глаз, высвободила мой член из плена штанов и взяла головку в рот. Горячие, влажные губы сомкнулись вокруг самой чувствительной точки, и язык скользнул по уздечке — нежно, но уверенно, словно она продолжала свой сон наяву.

Я замер, чувствуя, как её губы скользят вниз по стволу, принимая меня глубже. Это было именно то, что она делала во сне — я узнавал каждое движение, каждый ритм. Только теперь это была она — настоящая, проснувшаяся, но всё ещё уязвимая.

— Это… невероятно, — прошептал я.

Она улыбнулась, не выпуская член, и я почувствовал, как её губы растягиваются в этой улыбке прямо вокруг ствола. Затем она вытащила член изо рта и посмотрела на него с тем же выражением, что и всегда, — с голодным, хищным любопытством, — но теперь в этом взгляде было что-то ещё. Что-то нежное.

— Я скучала по нему, — призналась она почти шёпотом, в это же время постукивая стволом пениса себе по щеке.

— По… нему? — я не смог сдержать улыбку.

— И по тебе, — добавила она и наклонилась, снова беря головку в рот и начиная увеличивать темп.

В следующий миг мир сузился до точки соприкосновения. Её губы — горячие, влажные, невероятно мягкие — сомкнулись вокруг самой чувствительной точки, и язык начал выписывать узоры: то кругами вокруг головки, то вдоль ствола, то дразняще скользя под уздечку.

Она не спешила. Не было той жадности, с которой она делала это в кабинете, — когда время поджимало, а где-то там ждали девочки или кто-то еще. Сейчас она делала это так, будто у нас впереди была целая вечность.

Её рука обхватила основание, губы сжались чуть плотнее, и она начала двигаться — медленно, ритмично, с идеальной амплитудой. Голова поднималась и опускалась, щёки втягивались, язык работал по всей длине, а пальцы второй руки гладили мои яйца, перебирая их с той же неспешной, почти ленивой уверенностью.

Я откинулся на спинку дивана и закрыл глаза, чувствуя, как возбуждение накрывает с головой.

Влажные звуки, её тихое дыхание, ощущение её губ, скользящих по стволу, — всё это было похоже на медитацию. На долгую, тягучую, невыносимо приятную медитацию.

— Боже, — выдохнул я, и она ускорилась, затем взяла глубже, и я почувствовал, как её язык касается самого основания.

Чёрт… ещё немного — и я кончу! — пронеслось в голове, но она, будто почувствовав это, остановилась. Затем подняла голову, облизнулась и посмотрела на меня снизу вверх. Её губы блестели от слюны, глаза горели, а на лице было то самое выражение — сытое и довольное.

— В спальне будет удобнее, — сказала она. — Идём.

Она поднялась, взяла меня за руку и потянула за собой. Я шёл за ней по тёмному коридору, глядя на её спину, на то, как мягкие домашние шорты обтягивают бёдра, как футболка чуть задралась, открывая полоску кожи, и ловил себя на мысли, что это совершенно не похоже на то, что было у Светы.

Тогда меня вели за член через гостиную, как прирученного зверя. Это было возбуждающе, пошло и, вероятно, очень в духе Светы, во всяком случае её скрытой от большинства глаз личности. Но сейчас… сейчас меня вели за руку, и в этом было что-то совсем другое.

Что-то более глубокое и более правильное.

Спальня встретила нас тишиной и запахом её духов — тем самым, древесным, горьковатым. Шторы были задёрнуты, и в комнате царил полумрак, разбавленный лишь светом уличного фонаря, просачивающимся сквозь ткань.

Татьяна остановилась у кровати, повернулась ко мне и, не сводя глаз, взялась за край своей футболки. Одно движение — и ткань взлетела вверх, открывая взгляду её тело.

Под футболкой оказался простой чёрный бюстгальтер, который она сняла сразу же — просто потянулась к застёжке, расстегнула и бросила на пол. Её грудь — большая, сочная и с тёмными сосками, которые уже затвердели от возбуждения, — мягко качнулась, освободившись от ткани.

Я шагнул к ней, положил ладони на талию и притянул к себе. Поцеловал — на этот раз без спешки, без грубости. Просто наслаждаясь вкусом её губ, её дыханием, её теплом.

Мои ладони скользнули вверх, накрывая её грудь.

Она была мягкая, тёплая и в то же время невероятно упругая — она наполняла мои ладони, и я сжимал её, чувствуя, как твёрдые соски упираются в центры ладоней.

Татьяна выдохнула мне в губы и чуть откинула голову, давая доступ к шее. Я поцеловал её — сначала в ямочку у ключицы, потом ниже, в ложбинку между грудей, потом взял один сосок в рот и начал посасывать, обводя его языком. Она застонала — низко, гортанно, и этот звук прокатился по моему позвоночнику, спускаясь куда-то в пах и создавая там новый импульс возбуждения.

Мои руки тем временем спустились ниже, к поясу её шорт. Я подцепил резинку большими пальцами и медленно стянул штаны вместе с трусиками вниз.

Она переступила через ткань, оставшись совершенно обнажённой, и я на секунду замер, глядя на неё снизу вверх — на эти сочные бёдра, на тёмный треугольник внизу, на мягкий живот и на грудь, которая всё ещё вздымалась от возбуждения.

Её соски были твёрдыми, острыми, и я видел, как она ждёт. Не приказывает. Не требует. Просто ждёт.

Я наклонился и оставил лёгкий, почти невесомый поцелуй на её животе — чуть ниже пупка. Кожа была горячей, бархатистой, и под моими губами пробежала лёгкая дрожь.

Затем я поднял глаза.

Снизу вверх, стоя на коленях, я видел её всю. Её грудь с затвердевшими сосками, которые манили к себе. Её лицо — разрумянившееся, с приоткрытыми губами и тем самым ожидающим, довольным выражением, в котором читалось: «Ну же. Я знаю, что ты хочешь. И я хочу того же». Я выдержал этот взгляд ещё пару секунд, потом поднялся и мягко, но уверенно толкнул её на кровать.

Она упала на спину, глядя на меня затуманенным, но всё ещё голодным взглядом.

И теперь Татьяна лежала передо мной — обнажённая, разведя бёдра, открытая и готовая. Я опустился между её ног, положил ладони на бёдра и провёл языком по внутренней стороне бедра — от колена вверх, к самой границе, где начиналось самое сокровенное.

Она тут же вздрогнула и выдохнула, когда я развёл её складочки языком и нашёл клитор — набухший, твёрдый, пульсирующий.

— Да… — вскрикнула она и вцепилась пальцами в мои волосы. — Вот так… не останавливайся, Лёш.

Я и не собирался, — пронеслось в голове, пока мой язык работал ритмично — круги, надавливания, посасывания, — а пальцы уже скользнули внутрь, находя знакомые точки.

Она была горячей, тесной, невероятно влажной. Я ввёл два пальца и начал двигать ими в такт языку, чувствуя, как её бёдра дрожат, как она подаётся навстречу, и как её дыхание становится громче и чаще.

— Лёш… я сейчас… — предупредила она.

И я ускорился, после чего она всего через несколько секунд кончила с громким, протяжным стоном, сжимая мои волосы так, что стало почти больно. Её тело содрогалось в сладких судорогах, а я продолжал ласкать её языком — медленно, нежно, продлевая удовольствие, пока последняя волна не отпустила её.

Потом я начал подниматься медленно, не торопясь, покрывая жаркими поцелуями каждый сантиметр её тела.

Сначала — внутреннюю сторону бедра, всё ещё влажную и горячую. Затем — живот, где под моими губами мышцы всё ещё мелко дрожали. Потом — грудь: я поцеловал каждый сосок по очереди, чувствуя, как они еще больше твердеют под языком. Шею — ту самую ямочку у ключицы, где бился пульс, отбивая удары нарастающей страсти. И наконец — губы. Сладкие, нежные и желанные губы.

Поцелуй был глубоким, жадным, с привкусом её собственного возбуждения. Она ответила сразу — обхватила мою шею руками, притянула ближе, и её язык встретился с моим в том самом рваном, тяжёлом ритме, в котором мы оба нуждались.

А потом я развёл её бёдра и скользнул внутрь — медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как её горячие, тесные и невероятно приятные стенки влагалища обхватывают меня, сжимаются и нежно пульсируют.

— Ох… — выдохнула она, выгибаясь навстречу. — Да… да…

Я начал двигаться. Сначала медленно, задавая ритм и давая ей привыкнуть, при этом всем телом чувствуя каждую пульсацию её мышц вокруг моего члена.

Это было невероятно — быть внутри неё и чувствовать, как она сжимается, как подстраивается под меня, и как её тело отвечает на каждое движение.

Все эти дни — сумасшедшие, выматывающие, полные секретов и неловких моментов — стоили того, чтобы в итоге оказаться здесь. В её постели. С ней. Без масок, без брони, без расписания. Только она и я, и это простое, животное, первобытное удовольствие, которое мы дарили друг другу.

Казалось, Татьяна всегда была идеальной партнёршей — она знала, как двигаться, как отвечать, как доводить меня до исступления одним лишь движением своих прекрасных, сочных бёдер. Не просто знала — она чувствовала. Каждый мой вдох, каждый толчок, каждую секунду, когда я был на грани.

И это не было опытом, который можно приобрести с кем угодно. Это была она. Просто она.

И пока я об этом думал, она резко и неожиданно обхватила меня ногами, притягивая ближе и глубже. Её пальцы в этот же момент впились в мои плечи, оставляя полумесяцы от ногтей — будто ставила подпись: «Моё». Боль была острой, сладкой, и я, даже не думая отстраняться, наклонился и поцеловал её — жадно, глубоко. Чувствуя, как она отвечает, как её язык сплетается с моим, как её дыхание смешивается с моим в одном рваном, общем на двоих ритме.

Мир в одно мгновение сузился до этой кровати. До её тела подо мной — горячего, влажного от пота, пахнущего вином и желанием. До её стонов, которые становились всё громче и откровеннее с каждым толчком. До её пальцев, которые то впивались в мою спину, то скользили вверх, зарываясь в волосы.

Я ускорился и начал вставлять глубже, резче, отдаваясь ритму, который мы создавали вместе.

Её грудь подпрыгивала в такт движениям, и я накрыл одну ладонью, чувствуя, как твёрдый сосок упирается в центр ладони. Она вскрикнула и выгнулась дугой, и я понял, что она близко — по тому, как её мышцы начали сжиматься чаще, как дыхание стало рваным, как она закусила губу.

— Да… да… вот так… — выдыхала она. — Ещё… не останавливайся…

И не посмею, — яро пронеслось в голове, пока я входил в неё снова и снова, чувствуя, как моя собственная разрядка подступает всё ближе, как напряжение скручивается где-то внизу живота, готовое взорваться.

А она продолжала стонать. Каждый её стон — низкий, гортанный, срывающийся на вскрик, — ударял мне прямо в мозг и одновременно в член, будто электрический разряд прошивал насквозь. «Да-а… ещё… глубже… вот так…» — вырывалось из её груди, и эти слова, эти звуки, это сбитое дыхание складывались в какую-то безумную симфонию, которая резонировала во всём теле.

Я чувствовал, как с каждым её криком член пульсирует сильнее, как удовольствие скручивается в такую тугую спираль, что ещё немного — и меня просто разорвёт.

Это было дикое, почти невыносимое ощущение: я балансировал на самой грани, когда каждое движение её бёдер, каждый всхлип, каждый ноготь, царапающий мою спину, могли стать последней каплей. И я терпел — стиснув зубы, вколачиваясь в неё снова и снова, чувствуя, как она выгибается подо мной, и как её шикарное тело начинает содрогаться в преддверии оргазма.

Мне хотелось, чтобы она кончила первой, хотелось чувствовать, как она сжимается вокруг меня в экстазе, и только потом отпустить себя следом. Но это требовало нечеловеческих усилий. Потому что с каждым её «да» и «ещё» мой мозг плавился, а член становился каменно-твёрдым и готов был взорваться в любую секунду.

И когда я уже думал, что всё, не выдержу, — её ногти впились в мои лопатки с новой силой, глубоко, до сладкой, острой боли. И это стало последней каплей.

Меня окончательно сорвало, и я, не сумев сдержаться, кончил с хриплым стоном, изливаясь в неё, и в тот же момент она кончила следом — громко, протяжно, сжимаясь вокруг меня в мощном спазме.

Но даже когда первая, самая сильная волна схлынула, я продолжал вздрагивать. Остаточные спазмы пробегали по члену, и каждая новая порция спермы выходила с запоздалой, почти ленивой пульсацией.

И едва возбуждение схлынуло, как мозг снова заработал, а в голове полыхнуло: «Чёрт! Я же кончил в неё! Прямо внутрь! Без всего!» Мысль была отрезвляющей, как ушат ледяной воды. «Ни презерватива, ни предварительного разговора, мне просто сорвало крышу, и я излился в неё до последней капли. Млять, а вдруг она это не планировала? Вдруг…»

Но додумать мысль я не успел.

Татьяна, всё ещё тяжело дыша, медленно перевела ладони с моей спины ниже — на ягодицы, сжала их крепко, властно и притянула меня к себе ещё ближе, будто не желая отпускать ни на миллиметр. Её пальцы впились в мою плоть с той самой хозяйской хваткой, которую я уже хорошо знал, и в этом жесте было всё: и принятие, и согласие, и что-то ещё — что-то почти нежное.

Она не сказала ни слова. Просто держала меня внутри, тяжело дыша, и гладила мои ягодицы кончиками пальцев — легко, почти невесомо, иногда сжимая их снова и подталкивая меня к себе.

Я смотрел ей в глаза и видел, как в них медленно гаснет тот самый хищный огонь, сменяясь чем-то более тёплым, более спокойным. Она не была в панике. Она не отталкивала меня. Наоборот — она будто говорила: «Всё в порядке. Ты там, где должен быть».

И я… я поверил, просто поверил и выдохнул, позволив себе расслабиться, чувствуя, как её тело всё ещё принимает меня, как бёдра чуть приподнимаются навстречу, принимая каждую последнюю каплю.

Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но паника ушла. Осталось только странное, глубокое спокойствие — и эта женщина подо мной, которая одним жестом сказала больше, чем можно было выразить словами.

Я всё ещё был в ней — уже не такой твёрдый, совершенно опустошённый, но всё равно не желающий выходить. Она же не шевелилась, только гладила мои ягодицы кончиками пальцев — легко, почти невесомо, иногда сжимая их снова, словно проверяя, насколько я ещё здесь, с ней.

— Охренеть, — выдохнул я.

— Это точно, — отозвалась она слабым голосом.

Прошло, наверное, несколько минут.

Мы просто лежали, восстанавливая дыхание. Я чувствовал, как её сердце бьётся — всё ещё быстро, но уже спокойнее. Чувствовал её запах. Чувствовал, как её пальцы рисуют какие-то узоры на моих ягодицах, иногда спускаясь ниже, к бёдрам, иногда поднимаясь обратно к пояснице.

А потом она чуть пошевелилась подо мной, и я ощутил, как её бёдра снова прижимаются к моим.

— Знаешь, — произнесла она тихо, и в её голосе появилась та самая знакомая хрипотца, — … а ведь я ещё не всё из того сна показала.

Я заглянул ей в глаза.

В них уже давно не было сонной нежности. В них горел яркий огонь. Тот самый. Хищный, голодный, требующий.

— Продолжим? — спросила она, и это прозвучало не как вопрос, а как вызов.

— Продолжим, — ответил я.

И мы продолжили.

В следующие несколько часов мы меняли позы, как музыканты меняют тональности. Сначала она была сверху — скакала на мне в каком-то диком, почти пьяном состоянии эйфории, запрокинув голову, а её грудь подпрыгивала в такт движениям с гипнотической, завораживающей амплитудой.

Я держал её за бёдра, помогая, но по большому счёту ей не нужна была помощь — она сама задавала ритм, сама брала то, что хотела, и вид у неё был такой, будто она заново открывает для себя собственное тело.

И меня внутри него.

Потом я перевернул её на живот — она не сопротивлялась, только тихо, довольно хмыкнула в подушку, и вошёл сзади, глубоко, держа её за бёдра.

Она застонала так громко, так откровенно, что я на секунду реально испугался за соседей. Затем мы сплетались в объятиях, перекатываясь по кровати, то смеясь над чем-то совершенно глупым — кажется, над тем, как я пытался её перевернуть и чуть не упал с кровати, — то задыхаясь от страсти, когда смех вдруг переходил в поцелуй, а поцелуй — в очередной раунд.

В какой-то момент она снова взяла всё в свои руки и сама направляла ритм — властно, требовательно, с той самой страстью, по которой я скучал. Той, от которой у меня подкашивались колени ещё в кабинете, когда она впервые посмотрела на меня своим фирменным взглядом и сказала: «Ты мой».

Время в одно мгновение потеряло смысл напрочь. Сколько мы уже? Час? Два? Три? Какая, к чёрту, разница, когда важен только жар её тела, вкус её губ, звуки её стонов и то, как она выкрикивает моё имя, когда очередной оргазм накрывает её с головой.

Я кончил снова — уже в четвёртый раз за эту бесконечную ночь, — и на этот раз она снова кончила вместе со мной, вскрикнув так громко, что я уже всерьёз начал прикидывать, сколько стоит звукоизоляция в этом доме. Её ногти впились в мои плечи, оставляя новые следы поверх старых, и эта боль — сладкая, острая, до мурашек — была идеальным завершением.

Когда закончили, мы рухнули на простыни — мокрые, сбитые в ком, — и долго лежали, глядя в потолок.

Дыхание постепенно выравнивалось. Пот остывал на коже. Сердца замедлялись.

— Знаешь, — прошептала она, не открывая глаз, — а ведь я даже не думала, что когда-нибудь… мы… вот так.

— В смысле? — спросил я.

— Ну… не в кабинете. Не на массажном столе. Не по расписанию. А просто… когда захотелось. Когда оба захотели.

Я улыбнулся.

— Мне тоже так больше нравится, — признался я, хотя где-то глубоко внутри не был до конца согласен с собственными словами.

Нет, правда, это было невероятно — вот так, без ролей, и просто вдвоём. Но та, другая Татьяна — властная, опасная, способная одним движением брови поставить меня на колени, — она тоже была мне нужна. Может, даже больше, чем я готов был признать. Просто сегодня… сегодня было время для этой Татьяны. А завтра… кто знает?

Она тихо рассмеялась и прижалась ко мне теснее. Её ладонь легла на мою грудь, прямо над сердцем, и она замерла так — слушая его биение.

— Я пойду в душ, — сказала она через минуту. — Надо смыть с себя всё это… — она обвела рукой пространство, имея в виду, видимо, и пот, и усталость, и всё то, что я на неё и в неё выплеснул.

— Давай, — ответил я. — Я пока… передохну.

Она поднялась — всё ещё обнажённая, всё ещё прекрасная — и направилась в ванную.

Я проводил её взглядом, думая о том, как странно всё сложилось. Утром я был студентом-массажистом с кучей проблем. А теперь… теперь я лежал в её постели, и мне не хотелось уходить.

Я слышал, как в ванной зашумела вода, и сразу представил, как капли стекают по её плечам, по груди, по бёдрам.

В голове сама собой нарисовалась картинка: я захожу туда, отодвигаю шторку, встаю сзади, кладу ладони на её мокрые плечи, прижимаюсь губами к шее — туда, где пахнет её шампунем и чем-то ещё, чем-то неуловимо её. Она бы откинула голову мне на плечо, прижалась бы спиной к моей груди, и мы бы стояли так под горячей водой — просто двое людей, которым хорошо вместе.

Я даже приподнялся на локте, собираясь пойти за ней. Но усталость навалилась внезапно — мягкая, тёплая, неумолимая. Я закрыл глаза, думая, что просто полежу так минутку, и тогда поспешу к ней, но… уснул раньше, чем она выключила воду.