Я уже собирался нажать на звонок еще раз, когда за дверью послышался шум.

Сначала — торопливые шаги, быстрые и явно босые, шлёпающие по полу. Потом — шорох, будто что-то сметали со стола или роняли. Затем женский голос — приглушённый, явно Татьянин, — бормотал что-то невнятное, и следом снова шаги, уже ближе, тяжелее.

Наконец щёлкнул замок, и дверь распахнулась.

На пороге стояла Татьяна. Но это была совсем не та Татьяна, которую я привык видеть в «Ледовой Короне». Никакого строгого костюма, никакой идеальной укладки, никакого властного взгляда, от которого колени подкашиваются.

Передо мной стояла женщина, которую я, честно говоря, совершенно не ожидал увидеть.

Волосы — обычно собранные в тугой пучок или аккуратно уложенные — сейчас были распущены и слегка растрёпаны, будто она только что провела по ним рукой раз пятнадцать подряд. Одна прядь выбилась и упала на лоб, и она машинально заправила её за ухо, когда увидела меня.

Из одежды на ней были простые домашние шорты — мягкие, тёмно-серые, явно удобные, а не для показухи, — и простая футболка без единого намёка на бренд или кружево под ним.

Никакой дорогой одежды, никаких украшений, только она сама — уставшая и чуть взъерошенная.

— Лёш! — на выдохе произнесла она, и в её голосе прозвучало что-то среднее между облегчением и паникой. — Ты… ты вовремя. То есть… я… эм… привет… проходи, проходи.

Я шагнул внутрь, и она чуть отступила, освобождая мне дорогу. Вблизи я заметил лёгкие тени под глазами — она явно много работала и, судя по всему, забыла не только о встрече, но и о сне. Но даже такая — без макияжа, в домашней одежде, взъерошенная — она всё равно была красивой и к тому же более настоящей, что ли.

— Извини за беспорядок, — сказала она, проводя рукой по волосам — в этом жесте не было привычной уверенности, скорее неловкость. — Я… честно говоря, немного заработалась и совсем забыла о времени.

— Ничего страшного, — ответил я, снимая кроссовки. — Я понимаю.

Она слабо улыбнулась и пошла в гостиную. Я двинулся за ней и, войдя в комнату, остановился.

Гостиная была просторной, но не вычурной. Диван, журнальный столик, книжный шкаф у стены — ничего лишнего, только самое нужное.

Но вот что бросалось в глаза — это бумаги. Они были везде.

На журнальном столике, на диване, даже на подоконнике. Распечатки, графики, какие-то таблицы с фамилиями фигуристок, рукописные заметки, разноцветные стикеры с пометками вроде «проверить прыжки», «связаться с федерацией», «заказать новый инвентарь на среду». Ручки, карандаши, маркеры — всё вперемешку с бумагами.

А посреди всего этого хаоса, как одинокий островок порядка, стоял бокал с красным вином, наполовину пустой. Рядом — бутылка, открытая, но почти полная. И тарелка с сыром — кусочки были аккуратно нарезаны, а часть уже явно съедена.

— Ого, — вырвалось у меня. — А я думал, это у меня в комнате бардак.

Татьяна бросила на меня короткий взгляд — то ли смущённый, то ли виноватый, то ли, наоборот, какой-то злобный и осуждающий за такую прямоту.

— Это не бардак, — возразила она. — Это… продуктивный хаос. И если что, я знаю, где что лежит.

— Даже этот стикер? — я указал на жёлтый квадратик, приклеенный к краю стола, а потом на такой же с другой стороны. — «Не забыть про травму Алисы». Он тут… аж в трёх экземплярах.

Она посмотрела на стикеры так, будто видела их впервые, и вдруг рассмеялась. Негромко, но искренне.

— Ладно, сдаюсь. Я правда заработалась, и это действительно можно назвать бардаком. Садись.

Она смахнула бумаги с одного края дивана, освобождая место, и жестом пригласила меня сесть.

Я опустился на мягкие подушки и огляделся.

В комнате царил полумрак — горел только торшер у дивана, — и от этого было как-то уютно. Пахло бумагой, вином и чем-то ещё — её запахом. Тем самым, который я уже знал: древесным, горьковатым, дорогим. Но сейчас он был едва уловимым, будто она не пользовалась духами весь день.

Татьяна присела на другой конец дивана — между нами, как баррикада, высилась кипа бумаг, которые она так и не удосужилась убрать, — и поджала под себя ноги.

Движение было таким домашним, таким естественным, что я на секунду засмотрелся.

В этот же момент она взяла свой бокал, сделала глоток и, чуть поморщившись — то ли от вкуса, то ли от усталости, — спросила:

— Будешь?

— Давай.

Она кивнула и, поставив бокал, поднялась с дивана. Я проводил её взглядом — футболка чуть задралась на пояснице, открывая полоску кожи, а мягкие домашние шортики обтягивали её попку ровно настолько, чтобы я на мгновение забыл, зачем вообще сюда пришёл.

Когда она скрылась на кухне, через секунду я услышал, как открылся шкафчик, звякнуло стекло.

Пока её не было, я пробежался взглядом по бумагам, разбросанным между нами. В основном — планы тренировок: таблицы с фамилиями фигуристок, расписанные по часам и дням недели. Прыжки, вращения, ОФП, растяжка. Имена мелькали знакомые: Алиса, Ирина, Софья.

У каждой был свой график, свои пометки. У Алисы — красный восклицательный знак напротив графы «Коньки — проверить заточку». У Ирины — приписка на полях: «Слишком рискует на прыжках. Контролировать». У Софьи — просто «Молодец» с восклицательным знаком и далее приписка: «Не дотягивает до остальных».

Я усмехнулся: Татьяна даже в заметках оставалась тренером.

Рядом с таблицами лежал наполовину заполненный бланк отчёта для федерации. Цифры, нормативы, фамилии. В углу бланка — жирная пометка красной ручкой: «Сдать до вторника!!!»

Три восклицательных знака? Похоже, именно этот отчёт и стал причиной сегодняшнего завала.

Я уже собирался отвести взгляд, как заметил ещё кое-что — в самом низу стопки, едва выглядывая из-под графиков, лежал лист, исписанный не таблицами, а сплошным текстом. Почерк Татьяны — размашистый, но аккуратный.

Я разобрал только первую строчку: «План подготовки к соревнованиям: индивидуальный подход».

Дальше шли какие-то заметки, но их закрывал график Ирины, и лезть глубже было бы уже совсем нагло. Да и шаги Татьяны уже слышались из кухни.

Я отдёрнул руку и сделал вид, что просто задумчиво разглядываю потолок. А в следующий миг Татьяна вернулась с бокалом в руке — точно таким же, как у неё, — и, обойдя журнальный столик, снова опустилась на свой конец дивана. Затем она протянула мне бокал, и я принял его, на секунду коснувшись пальцами её пальцев.

Татьяна плеснула мне вина — щедро, не жалея, — и снова устроилась, поджав ноги. Я тут же отпил глоток. На вкус полусухое, мягкое, но с лёгкой горчинкой. Хорошее.

— Ну, рассказывай, — сказал я. — Что тут у тебя? Судя по масштабу бедствия, ты как будто планируешь захватить мир.

Она усмехнулась и откинулась на спинку дивана.

— Если бы. — она вздохнула и обвела рукой бумаги. — Тут всего лишь отчёты и планы тренировок. Соревнования через месяц, а у меня три девочки в разной форме. Алиса восстанавливается после этих чёртовых коньков, Ирина скачет так, что я боюсь за её позвоночник, Софья… — она запнулась и бросила на меня быстрый взгляд, — … с ней вроде всё в порядке, но я вижу, что она недотягивает. А ещё федерация требует план подготовки, а у меня даже черновика нет. И плюс эта история с матерью Алисы, которая мне весь мозг вынесла… — она замолчала, отпила глоток и закрыла глаза. — В общем, из-за всего этого я и забыла о встрече, — закончила она. — Ещё раз прости.

— Да ничего, правда. — ответил я. — Я бы тоже на твоём месте забыл.

Она открыла глаза и посмотрела на меня с лёгким любопытством.

— Ты вообще-то всегда пунктуален, — заметила она. — Так что не думаю, что ты бы забыл. И если честно… я не ожидала, что ты согласишься приехать.

— Почему? — спросил я, слегка удивившись.

Она чуть улыбнулась — той самой улыбкой, в которой всегда было что-то недосказанное.

— Не знаю. Вдруг у тебя дела. Или другие планы. Или ты не захочешь… ступать на эту новую ступеньку.

Другие планы… млять? Если бы она только знала, какие именно планы были у меня вчера. И с кем.

Но следом в голове зацепилось другое слово: «ступенька».

Новая ступенька? Что она имела в виду? Что мы перешли на какой-то новый уровень? Но на какой, чёрт возьми? Раньше у нас всё было просто: она — начальница, я — массажист, и между нами — только кабинет, массажный стол и её бесконечная власть.

А теперь я сижу у неё дома, на её диване, пью её вино и смотрю, как она, уставшая и взъерошенная, поджимает под себя ноги, кушает сыр и жалуется на работу. Это что… и есть та самая «ступенька»? Переход от «трахни меня в кабинете» к «давай просто посидим вместе»?

Твою мать… похоже, это и вправду шаг к чему-то более… серьёзному…

Млять! Я даже не знаю, пугает меня это или, наоборот, странным образом устраивает? В конце концов, из всех женщин, с которыми меня свела жизнь за последние две недели, Татьяна была единственной, кто не пыталась играть. Она просто брала то, что хотела. И я, кажется, в свою очередь каждый раз получал то, что желал всем сердцем.

— Никаких планов, — соврал я. — Только учёба.

— Учёба, — повторила она задумчиво. — Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь?

— Пытаюсь, — ответил я и отпил вина. — Вот сейчас, например.

Татьяна улыбнулась уже теплее и потянулась к тарелке. Я только теперь заметил, что помимо сыра там лежали и виноградины, а сам сыр был с вкраплениями орешков.

Она взяла кусочек, отправила в рот и кивнула мне: угощайся. Я последовал её примеру: мягкий сыр в сочетании с хрустящим, по-моему, грецким орехом давал неожиданно приятный вкус.

— Вкусно, — заметил я. — Не знал, что сыр с орешками так хорошо сочетается с вином.

— Это… мой экстренный набор, — призналась она. — Когда весь день работаешь и забываешь поесть. Сыр даёт калории, а виноград создаёт иллюзию, что я питаюсь правильно.

Я усмехнулся и взял виноградину. Она была прохладной и сладкой, а после солоноватого сыра это был почти десерт.

Следующие несколько минут мы сидели молча. Но это молчание не было неловким — скорее уютным.

Я смотрел на неё и думал о том, какой разной она может быть. Там, на работе, — властная, строгая, собранная и желанная. А здесь, дома, — простая, уставшая, взъерошенная, в простой футболке и с бокалом вина. И эта вторая Татьяна нравилась мне не меньше первой. Но… не пропадает ощущение, что чего-то не хватает…

Я смотрел на неё — расслабленную, домашнюю, уютную — и чувствовал странную пустоту. Там, на работе, в каждом её взгляде был вызов. В каждом прикосновении — искра опасности. Я никогда не знал, что она сделает в следующую секунду: прикажет, поцелует, отчитает или утащит в кабинет. И это чувство — что я хожу по лезвию, что я никогда не контролирую ситуацию до конца, — возбуждало не меньше, чем её соблазнительное тело.

А здесь, на диване, она была просто женщиной, всё равно прекрасной, но без той хищной ауры, что заставляла моё сердце биться чаще. Мне не хватало этой опасности. Не хватало того адреналина, который выбрасывался в кровь каждый раз, когда она смотрела на меня своим фирменным взглядом — тем, от которого мой член вставал по стойке смирно ещё до того, как она открывала рот.

Может, дело в обстановке? — задумался я. — Или, может, в этих дурацких бумагах, которые превратили её из режиссёра моей личной порно-драмы в обычного уставшего человека? А может, это я просто слишком привык к опасности и теперь, когда её не стало, почувствовал себя… странно? Как будто мне чего-то не хватает.

Я отпил ещё вина и понял: да, именно так. Мне не хватало той Татьяны — властной, непредсказуемой, опасной. Той, что могла поставить меня на колени одним взглядом. Той, что заставляла меня чувствовать себя одновременно и жертвой, и победителем.

Эта новая Татьяна… по-своему хороша, — заключил я, — но… я явно скучаю по старой.

— Знаешь, — сказал я вдруг, — а ты… ты сейчас другая.

Она повернула голову и посмотрела на меня с интересом.

— В каком смысле?

— Ну, — я замялся, подбирая слова, — там, на работе, ты как… главнокомандующий. Все по струнке, всё по плану. А тут… я даже не знаю, как сказать.

— Попробуй, — предложила она, и в её голосе прозвучал вызов.

— Тут ты… более настоящая. — я отпил вина, стараясь не смотреть ей в глаза. — Более живая, что ли. Без брони.

Она долго молчала, и я уже испугался, что сказал что-то не то. Но потом она улыбнулась — медленно, почти грустно.

— Броня, — повторила она. — … хорошее слово… и, наверное, правильное. — сделала паузу. — И ты прав, там я всегда в броне. А тут… тут я просто устала. И даже забыла, что кто-то должен прийти.

— Я не «кто-то», — возразил я. — Я твой… ну, в общем, ты поняла.

Она усмехнулась и чуть наклонила голову.

— Мой массажист? Который делает мне массаж после того, как я ору на тренировках, и который…

Она не договорила, вместо этого она отпила ещё глоток вина и задумчиво посмотрела на бумаги.

— Давай я помогу, — предложил я, кивая на разбросанные листы. — С отчётами. Я не тренер, конечно, но с таблицами и планами вполне могу справиться. В конце концов, я студент-медик, а мы уж поверь, привыкли разбираться в бардаке.

Она посмотрела на меня с сомнением, но потом пожала плечами.

— Ладно, — сказала она. — Если хочешь. Только я предупреждаю: это скучно, очень скучно.

— Я пережил с десяток учебников по анатомии, — ответил я. — Скука мне не страшна.

Она посмотрела на меня с лёгкой, мягкой улыбкой — не той, с которой она обычно отдавала приказы на льду, а другой, почти нежной.

— А ты, Лёш, полон сюрпризов, — произнесла она тихо и, чуть качнув головой, добавила: — Ну что ж, тогда приступим. Эти бумажки сами себя не разберут.

Следующий час мы разбирали документы. Я сортировал листы по датам, она сверяла планы тренировок, и в процессе мы болтали — о пустяках, о девочках, о её прошлом.

Она рассказала, как сама когда-то каталась, как мечтала о большом спорте, но всего одна травма перечеркнула всё. Как после она стала начальницей почти случайно — сначала помогала своему тренеру, а потом затянуло. Как одиноко бывает по вечерам, когда все разъезжаются по домам, а она остаётся в пустой квартире с бумагами и вином.

Я слушал и ловил себя на мысли, что вижу её с совершенно новой стороны. Не начальницу. Не любовницу. Просто женщину. Уставшую, одинокую, но всё ещё сильную.

В какой-то момент она замолчала на полуслове, и в комнате повисла тишина — но не та уютная, что была раньше, а другая, наполненная чем-то невысказанным.

Воздух между нами словно сгустился, и я почувствовал это странное напряжение — не сексуальное, а скорее эмоциональное, будто мы оба стояли на пороге чего-то важного, но ни один не решался сделать шаг.

Я поднял глаза и увидел, что её голова медленно клонится к плечу, а глаза закрыты. Она дышала ровно, глубоко, и бокал в её руке опасно накренился. Тёмно-красная жидкость качнулась и едва не выплеснулась через край, и я, рефлекторно дёрнувшись, успел подхватить бокал — её пальцы уже разжались.

— Тихо… тихо… — прошептал я, забирая бокал и ставя его на столик. — Вот так.

Она не проснулась. Даже не пошевелилась. Просто продолжала спать на диване, поджав под себя ноги и успев уронить голову на подушку. Волосы рассыпались по лицу, футболка чуть задралась, открывая полоску живота, но она этого не замечала. Она спала крепко и совершенно безмятежно.

Я замер.

Уснула, значит? Просто взяла и уснула прямо посреди разговора? — удивлялся я. — Хм… и что мне теперь делать? Может, разбудить? — задумался, но тут же замотал головой. — Нет, это будет преступлением — она явно не спала нормально уже несколько дней.

Тогда… что делать? Оставить так? А если ей неудобно? А если она проснётся через час и решит, что я тут просто сижу и смотрю на неё, как маньяк? И также… а что, собственно, делать мне самому? Ждать? Просто ждать? Или… может быть, мне пора возвращаться домой?

Я продолжал сидеть неподвижно, глядя на неё.

Губы были чуть приоткрыты, словно она вот-вот что-то скажет, но слова застряли где-то между сном и явью. Свет от торшера мягко ложился на её лицо, сглаживая острые черты, которые днём придавали ей властный, почти хищный вид, однако сейчас, во сне, она казалась совершенно беззащитной.

Я затаил дыхание, когда она пошевелилась, пробормотала что-то неразборчивое, и её голова соскользнула с подушки. Следом и её тело медленно, почти незаметно склонилось в мою сторону.

Бумаги под ней захрустели, и уже через пару секунд она полностью сползла с дивана, устроившись головой прямо у меня на коленях. Её волосы рассыпались по моим штанам, а дыхание стало ровным.

Я боялся дышать, а она, похоже, даже не заметила, что сменила подушку с диванной на живую. И я, её новая подушка, практически не двигался, ожидая, что она сейчас проснётся, но она лишь вздохнула, чуть поморщилась и снова затихла.

Сейчас Татьяна была похожа на кошку. На большую и хищную, но спящую кошку, которую не хочется будить, потому что она наконец-то расслабилась.

И от мысли, что она заснула рядом со мной — не где-то там, в своей броне, а вот так, беззащитно, — внутри разливалось странное тепло.

Я откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза.

Уходить не хотелось, а оставлять её одну — тем более. Может, это из-за того, что я тоже немного устал, а может, это всё вино, а может, и что-то еще, то, в чем я до конца не разобрался.

И я даже не знаю, сколько времени прошло: минута или десять.

Я просто сидел с закрытыми глазами, чувствуя, как её тепло разливается по моему плечу, по груди, по всему телу, и думал о том, как странно всё сложилось.

Вот так просто сидеть с женщиной в тишине и покое. Без ремней, без массажных столов, без приказов и без «трахни меня как животное». Просто быть рядом. Чувствовать её дыхание, её тепло, её тяжесть на своём плече. В этом было что-то до странности правильное. Что-то, чего мне, кажется, не хватало все эти безумные дни.

Я даже не думал о сексе. Серьёзно. Впервые за долгое время я просто наслаждался моментом. Тишина, полумрак, мягкий свет торшера, и женщина, которая спит на моих коленях, и, конечно, ощущение, что всё именно так, как должно быть.

А потом… потом я почувствовал это.

Сначала — лёгкое прикосновение к внутренней стороне бедра. Я даже подумал, что мне показалось, но через секунду прикосновение повторилось — уже настойчивее. Чьи-то пальцы медленно, почти невесомо гладили мой член через ткань штанов. А потом — я даже не сразу понял, что происходит, — к этим пальцам добавилось что-то ещё. Что-то влажное и тёплое.

Она… она что, жуёт мои штаны? — опешил я. — Прямо в районе паха?

Я чувствовал, как её губы, даже сквозь плотную ткань, сжимаются вокруг моего члена — нежно, но ритмично, будто она кусает или сосёт его прямо сейчас. Во сне.

Твою мать! — пронеслось в голове. — Она что, проснулась? Или… или это она во сне такое устроила?

Я приоткрыл один глаз и глянул вниз. Её глаза были закрыты. Дыхание ровное, глубокое, как у спящего человека. Но её рука… её рука лежала на моём паху и медленно, методично поглаживала член, который с каждой секундой становился всё твёрже. А её губы — млять, её губы реально сжимались вокруг моей увеличивающейся эрекции через ткань, словно она сосала леденец.

Я не знал, что делать. Разбудить её? Окликнуть? Но если она спит — это будет самое неловкое пробуждение в истории. А если не спит… если не спит, значит, это такая игра. И я, блин, не против в неё сыграть.

Возбуждение накатывало волной — горячей, тугой, неумолимой, — и член, ещё минуту назад мирно дремавший, теперь стоял по стойке смирно, упираясь в её ладонь и губы — пусть и через ткань.

Казалось, чем больше она трогала, ласкала и жевала его, тем больше он становился; а чем больше он становился, тем сильнее она сжимала — пальцы смыкались плотнее, губы работали активнее, будто она чувствовала каждое движение под тканью.

Это был какой-то порочный круг — замкнутая цепь, из которой не вырваться.

Я боялся пошевелиться.

Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало, а дыхание сбилось окончательно.

Она либо очень реалистично спит и видит эротический сон с моим участием… либо давно проснулась и просто издевается.

И, чёрт возьми, я даже не знаю, какой из них пугает меня больше, а какой — возбуждает. Однако второй вариант, зная Татьяну, куда вероятнее…