Пробуждение было резким — телефон завибрировал на столе, и я подскочил, словно меня шилом ткнули в бок.

Спросонья показалось, что я проспал всё на свете. Но нет, экран показал пять часов, и я сел на кровати и потёр лицо ладонями. За окном уже вечерело — суббота перевалила за середину, и та самая «куча времени», которая была у меня с утра, как-то незаметно рассосалась. Гречка, конспекты, переписка с Татьяной, сон без снов… и вот уже скоро нужно выезжать.

Ну что, Орлов, давай… тебе пора превращаться из обычного студента в массажиста на выезде.

Я встал, потянулся до хруста в позвоночнике и начал собираться. Не в том смысле, в каком собираются на свидание — с гелем для волос, новой футболкой и нервным выбором трусов. Нет, я собирался как профессионал. Чистая футболка без пятен, штаны поприличнее, носки…

— Блин, носки. — сорвалось с языка, и я глянул на свой «ассортимент»: синий в полоску, чёрный без всего и серый с дыркой на большом пальце.

Прекрасно… три непарных носка — это уже не раздолбайство, это, млять, стиль. И куда вообще делись все остальные? Ну ладно, пусть будет так. Может, Свете даже понравится — как деталь для её романа.

Стоп. А трусы? — я замер, держа в руках относительно свежие боксёры. Чистые. Без дырок. Даже резинка ещё не растянута. — Отлично! — обрадовался я. — Потому что если сегодня что-то пойдёт не по сценарию — а то, что оно пойдёт не по сценарию, я уже не сомневался, — то трусы с дыркой на заднице станут не лучшей деталью моего профессионального имиджа.

Одевшись, подошёл к шкафу. В углу, прислонённый к стенке, стоял он — раскладной массажный стол. Старый, но крепкий, как и всё, что делали раньше.

Я вытащил его на середину комнаты, отряхнул пыль, протёр влажной тряпкой. Затем разложил, проверяя крепления. Ножки выдвинулись с лёгким скрипом, фиксаторы защёлкнулись, поверхность встала ровно. Ничего не шаталось, не скрипело и не грозило развалиться под нагрузкой.

Хорошо. — закивал я. — Не хватало ещё, чтобы Света рухнула на пол в самый ответственный момент. Хотя… это могло бы стать интересным поворотом в её романе. «Массажист и падающая клиентка: новая глава, в которой всё пошло не по плану».

Я убрал стол обратно в угол и перешёл к маслам.

Лаванда — для расслабления. Цитрус — для бодрости. Мята — на всякий случай.

Я взял флакон с мятой, поднёс к свету. Масло выглядело нормально — прозрачное, без мути и осадка. Открутил крышку, капнул на запястье, растёр. Запах — резкий, холодящий, чистый.

Не испортилось, — заключил я. — Повезло.

Лаванда. Та же процедура. Запах мягкий, цветочный, чуть сладковатый.

Тоже в порядке.

Цитрус. Капнул на ладонь, растёр, вдохнул.

— Ух… запах бодрый, свежий и с лёгкой кислинкой, значит, тоже берем. — пробормотал я и закрутил флаконы, затем сложил их в сумку вместе с чистым полотенцем, и мой взгляд упал на ванильное масло. — Нет, — я замотал головой с глупой ухмылкой на лице, — ваниль я принципиально оставляю на полке. Хватит. Этот запах у меня уже ассоциировался с такими вещами, о которых лучше не вспоминать перед выездом к другой женщине.

Бросил взгляд на часы — почти шесть.

— Пора, — произнес я вслух и, подхватив стол под мышку, сумку на плечо, а телефон в карман, открыл дверь.

В коридоре было тихо. Колян за стеной молчал — видимо, ушёл куда-то. Я быстро проскочил мимо его двери и вышел на улицу.

Вечерний воздух был тёплым, с лёгким привкусом осени — той самой, когда ещё не холодно, но уже понятно, что лето кончилось.

Я постоял пару секунд у входа в общагу и задумался:

Такси или автобус?

С одной стороны, тащиться через весь город с раскладным столом под мышкой в душном автобусе — то ещё удовольствие. С другой — такси стоит денег, а я и так, можно сказать, на мели. Зарплата только через неделю, а подработка у Светы, строго говоря, еще не понятно как оплачивается.

Это, блин, будет бартер? Массаж в обмен на… что? Удовольствие? Сюжет для её романа? Эх, ладно, это всё на самом деле не важно. Главное не забывать, что экономия превыше всего. К тому же в автобусе хотя бы можно будет посидеть и подумать о жизни, а то сколько раз бы я на такси не ездил, всем таксистам почему-то хочется со мной поговорить.

Я поправил стол поудобнее и потопал к остановке.

Автобус пришёл на удивление быстро. Я залез, оплатил проезд и плюхнулся на заднее сиденье, пристроив стол рядом.

Народу мало — суббота, вечер, все нормальные люди, наверное, уже дома или где-нибудь в клубе, кафе или гостях, в общем, веселятся. А я… а я еду чёрт знает куда, чтобы делать массаж женщине, у которой в голове засел целый эротический роман. И кто из нас ненормальный?

Вскоре под укачивание на ухабах я вспомнил, что так и не уточнил у Светы, всё ли в силе.

Ну, а вдруг у неё планы поменялись? Или она передумала? Или… Ладно, Орлов, признайся, ты просто надеешься, что она передумала. Потому что идти в логово к писательнице-порнографу с раскладным столом — это всё равно что добровольно зайти в комнату, где на двери табличка «Не входить без наличия члена».

Я достал телефон и написал:

«Привет. Всё в силе?»

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Привет, да, всё без изменений. Жду».

Без смайликов. Просто «Жду». И от этого короткого «Жду» у меня по спине пробежали мурашки.

Я убрал телефон и уставился в окно. За стеклом проплывали серые многоэтажки, редкие прохожие, горящие витрины. Город готовился к ночи. А я готовился к тому, чего даже вообразить не мог.

Через полчаса автобус остановился на нужной мне остановке. Я вышел, поправил стол под мышкой и огляделся.

Район был тихий, благоустроенный, с аккуратными пятиэтажками. Не тот, где я ожидал увидеть Свету. Она казалась мне жительницей какой-нибудь стильной высотки с панорамными окнами и консьержем. А тут — старый двор, лавочки, бабушка с собачкой. Уютненько.

Я сверился с адресом в телефоне, нашёл нужный подъезд и зашёл внутрь. Лифт был старый и ехал так медленно, что я успел трижды прокрутить в голове все возможные сценарии этого вечера. От «просто массаж» до «я останусь здесь до утра и не смогу пойти в кино с Софьей».

Через несколько мгновений двери лифта разъехались с тяжёлым вздохом. Я вышел на площадку. Нужная дверь была прямо передо мной.

Я нажал на звонок, и дверь открылась почти сразу — будто она стояла и ждала.

Света была в шёлковом халатике — бордовом, с чёрной оторочкой, который струился по её фигуре, как дорогая обёртка на самом соблазнительном подарке. Ткань мягко обнимала грудь, подчёркивала талию и расходилась на бёдрах ровно настолько, чтобы моё воображение дорисовало всё остальное.

Волосы были распущены, а на губах — та самая понимающая, чуть насмешливая улыбка, которую я видел вчера в коридоре, только теперь она была не рабочей — она была домашней. Интимной.

Млять… этот халатик… это же не просто халатик. Это, блин, заявка на Оскар за лучший костюм в жанре «соблазнение массажиста».

— Лёша! — пропела она, отступая в сторону. — А ты пунктуален. Люблю пунктуальных. Проходи давай.

Я шагнул внутрь, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Запах в квартире был под стать хозяйке — что-то сладкое, с нотками ванили.

Чёрт, это ваниль… — пронеслось в голове. — Она меня прям преследует!

— Разувайся, не стесняйся, — она мотнула головой в сторону пушистого ковра. — И неси свой стол, я покажу, куда можно поставить.

Я стащил кроссовки и прошёл за ней в комнату. Гостиная была небольшой, но уютной: диван, книжный шкаф, торшер с мягким светом, свечи на журнальном столике.

Конечно, свечи… куда же без них. Спасибо хоть на том, что они не горят и не создают еще более интимную атмосферу.

— Вот тут можно поставить, — она указала на свободное место у стены. — А я пока принесу простыню.

— Давай, — кивнул я, разворачивая стол.

Руки работали на автомате: ножки, фиксаторы, проверить устойчивость. Всё практически так же, как и в моём кабинете, только тут — её территория. И это отличие… ощущалось каждой клеткой.

Света вернулась с простынёй в руках — мягкой, свежей, и я аккуратно расстелил её поверх стола.

Она замерла рядом, наблюдая за моими движениями.

— Чай? Кофе? — предложила она.

— Нет, спасибо, Свет, — я выпрямился. — Лучше сразу к делу.

— Деловой, — она хмыкнула. — Ну как скажешь. — повисла короткая пауза, Света в этот момент стояла в двух шагах от меня, и её пальцы уже теребили пояс халата. — Тогда… можем начинать? — спросила она, и её голос стал чуть ниже.

— Да, можем.

— А… мне полностью раздеваться?

Я на секунду завис. Хороший вопрос. Очень хороший. Особенно если учесть, что под этим халатом, скорее всего, скрывается нечто такое, от чего у меня в момент снесёт крышу.

— Ну, тут смотря какой ты хочешь массаж, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально. — На всё тело или только на спину?

— Конечно, на всё, — сказала она, глядя мне прямо в глаза.

И с этими словами она развязала пояс.

Халат соскользнул с её плеч и упал к ногам, как театральный занавес в начале самого откровенного акта.

Под ним оказалось чёрное кружевное бельё. Бюстгальтер, который едва сдерживал её грудь — ту самую, полную, упругую, сочную, с ложбинкой, в которой можно было утонуть. Трусики — тоже кружевные, тоже чёрные, обтягивающие бёдра и подчёркивающие каждый изгиб.

Я замер. Просто замер. Как дурак. Как мальчишка, который впервые увидел женщину в нижнем белье. А она, не сводя с меня глаз, отвернулась — медленно, будто давая мне возможность рассмотреть каждый миллиметр её спины и не только, — и потянулась к застёжке бюстгальтера.

Чёрт! Чёрт! Чёрт! Она же сейчас его снимет! Вообще… совсем!

И когда её пальцы уже начали расстёгивать крючки, мой инстинкт самосохранения — или, наоборот, последние остатки профессиональной этики — заорали в унисон: «Беги!»

— Я… эм… — выдавил я, отворачиваясь. — Я пойду пока руки помою, а ты… ложись и потом прикройся полотенцем.

— Хорошо, Лёш, — сказала она и обернулась. На её губах заиграла улыбка — на этот раз предвкушающая, и лишь с оттенком насмешки. — Я подожду.

Я сглотнул, кивнул и поспешил в ванную, а скрывшись за дверью, закрыл её на защёлку и прислонился к ней спиной.

Так, Орлов. Дыши. — сердце заколотилось где-то в горле. — Это просто женщина. Просто очень сексуальная женщина в простом и очень сексуальном чёрном кружевном белье. И да, она только что скинула халат прямо перед тобой. И да, она прямо сейчас, наверное… пока ты тут стоишь, снимает с себя последнее, что на ней было. Млять, я же сказал — дыши!

Я отлепился от двери, включил воду и сунул руки под кран. Вода была холодная, но я решил, что пусть будет холодная — может, хоть немного остудит мой разгорячённый мозг.

Затем последовало мыло, пена, и я тщательно промыл между пальцами, после чего плеснул водой в лицо — раз, другой, третий.

— Ну и видок, — пробормотал я, подняв глаза на своё отражение в зеркале над раковиной, зрачки были расширены, как у кота перед прыжком, на щеках румянец.

И это ещё я даже не прикоснулся к ней…

Чёрт, что же будет, когда она ляжет под мои руки — голая, тёплая, пахнущая ванилью? Нет. Стоп. Ваниль. — я снова втянул воздух. — Да, в квартире точно пахло ванилью — сладко, густо, обволакивающе. И это не масло. Это её запах. Её выбор.

Интересно, она это специально? Знала, что у меня ассоциации? Или просто совпадение, и я снова себя накручиваю? Ладно-ладно… хватит отвлекаться.

Я вытер руки и уже взялся за ручку двери, как меня осенила мысль — простая, но от этого не менее важная.

Стоп. А ты сам-то… ну там… в порядке? Нет, серьёзно, Орлов, ты идёшь делать массаж полуголой женщине, и последнее, что ей нужно учуять от тебя — это запах немытого писюна.

Я быстро расстегнул джинсы, спустил трусы и придирчиво осмотрел хозяйство.

Вроде нормально, — подумал я. — Но… но на всякий случай лучше перебдеть.

Я плеснул воды на ладонь, протёр всё как следует, сполоснул ещё раз и вытер насухо полотенцем. «Дружок» в этот момент мирно дремал, но, кажется, уже начинал подозревать, что вечер будет интересным.

Всё, боец. Пока отдыхай. Но будь готов.

Я поправил одежду, глубоко вдохнул и уже взялся за ручку двери, как снаружи, из гостиной, послышалась музыка.

Мягкая, тягучая, с низкими басовыми нотами, что-то вроде лаунжа, только более… интимное. Словно музыка не играла фоном, а обволакивала пространство, делая его ещё более камерным, ещё более нашим.

Млять, у неё что, тут и плейлист подготовлен? Света, ты вообще когда-нибудь оставляешь что-то на волю случая?

Я наконец надавил на ручку и вышел из ванной.

В гостиной царил полумрак.

Свечи на журнальном столике уже горели, отбрасывая на стены дрожащие тени. Музыка лилась откуда-то из колонок, а на массажном столе, прикрытая до поясницы белоснежным полотенцем, лежала Света.

Она устроилась на животе, подложив руки под голову, и полотенце мягко обрисовывало изгиб её бёдер и ягодиц. Волосы были распущены и рассыпались по плечам тёмной волной. Кожа в свете свечей казалась золотистой, тёплой, почти светящейся.

Я замер на мгновение. Потом медленно подошёл к столу.

— Ты долго, — сказала она, не открывая глаз. — Я уж думала, ты там потерялся.

— Руки мыл, — ответил я. — Тщательно. Как учили.

Она тихо хмыкнула, и её плечи чуть дрогнули, но она больше ничего не сказала.

Я подошел ближе и встал у стола, поправил полотенце, которое и так лежало идеально, и оглядел её спину — то, что было доступно взгляду. Плечи, шея, изгиб позвоночника, тонкая талия и эти бёдра, прикрытые тканью.

Чёрт, даже в полумраке она была… Нет, не просто красивой. Она была роскошной. Женственной. Мягкой.

Все эти формы, которые обычно скрывала строгая юбка-карандаш, снова лежали передо мной, расслабленные и в этот раз, казалось, особенно доступные. И мне в угоду случая предстояло к ним прикоснуться.

— Желаешь выбрать масло? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня лаванда для расслабления, цитрус для бодрости и мята, если совсем всё забито.

— А ты что посоветуешь?

— Я бы начал с лаванды. Для разогрева.

— Давай, — она чуть пошевелила лопатками, устраиваясь поудобнее. — Доверяюсь профессионалу.

Я взял флакон, налил немного масла в ладони и растёр, чтобы согреть. Запах лаванды поплыл по комнате, смешиваясь с ванилью и чем-то ещё — кажется, её собственным ароматом. И от этого коктейля у меня чуть закружилась голова.

Ну, с богом, — подумал я и положил ладони ей на плечи.

Кожа была горячей, невероятно гладкой и какой-то… щедрой. Не знаю, как ещё описать. Под моими пальцами она не просто лежала — она отвечала. Каждое прикосновение отдавалось в ней лёгким, едва заметным движением — то плечи чуть опускались, то шея вытягивалась, то дыхание становилось глубже.

Я начал с трапеций и медленно, с нажимом, прошёлся большими пальцами вдоль позвоночника. Мышцы были забитыми — узел на узле. Света тихо выдохнула, и я почувствовал, как под моими пальцами что-то отпускает.

— Сильное напряжение, — заметил я.

— Сам же знаешь, работа сидячая, — отозвалась она с ноткой иронии. — И начальство строгое.

— Знаю я… ваше начальство, — хмыкнул я и надавил сильнее.

Она тихо застонала — низко, гортанно, и этот звук прокатился по моему позвоночнику, спускаясь куда-то вниз живота, где кое-кто немедленно подал признаки жизни.

Тихо ты, — мысленно наказал я и перешёл к шее.

Осторожно обхватил её пальцами с двух сторон, нащупывая точки у основания черепа. Света снова выдохнула и чуть подалась назад, под мои руки, как кошка, которой чешут за ушком.

— У тебя руки… горячие, — пробормотала она.

— Это масло разогрелось.

— Вот как… А мне кажется, что масло тут ни при чём.

Я сглотнул и ничего не ответил. И затем мои ладони скользнули ниже — к лопаткам, к пояснице. Я работал методично, стараясь сосредоточиться на технике, но взгляд то и дело соскальзывал вниз. Туда, где полотенце прикрывало её ягодицы. Туда, где край ткани чуть задрался, открывая начало бёдер.

Полотенце, кстати, можно сказать, держалось на честном слове. Одно неловкое движение — и оно соскользнёт, открывая всё. И я знал, что под ним — ничего. Вообще. Потому что она сняла бельё. Я видел, как она расстёгивала бюстгальтер. И трусики, скорее всего, последовали за ним.

Млять, да чего гадать? Вон же её бельишко лежит!

Мой взгляд на секунду метнулся в сторону — туда, где на подлокотнике дивана, небрежно брошенные, лежали чёрные кружевные трусики и бюстгальтер.

Тот самый, который она снимала при мне. Тот самый, который ещё минуту назад сдерживал её грудь. А теперь он просто висел на подлокотнике, как трофей и как доказательство того, что под этим полотенцем — ничего.

Вообще. Совсем. Только голая женщина. К которой я прикасаюсь.

Ай, не думай об этом! Постарайся не думать! Чёрт… но как тут не думать, когда её кожа под моими ладонями становилась всё горячее, а дыхание — всё чаще и глубже? Когда она издавала эти тихие, почти интимные стоны, которые в тишине комнаты звучали громче любой музыки?

Я перешёл к ногам.

Откинул полотенце с одной стороны, оголяя правую ногу, и начал с икры. Мышцы были напряжены, но не так, как у фигуристок после тренировок — скорее, у Светы была хроническая усталость, накопившаяся за неделями, а то и месяцами сидячей работы.

Я медленно прошёлся от щиколотки до колена, затем выше — к бедру.

Кожа здесь была особенно горячей и нежной — тонкой, почти бархатной. Масло скользило по ней, делая её ещё более гладкой, и мои пальцы, казалось, двигались сами собой, подбираясь всё ближе к тому самому месту, где нога переходит в ягодицу.

Ещё немного… и я коснусь края полотенца, — думал я. — Или того, что под ним.

Именно в этот момент Света чуть раздвинула ноги. Не резко, не специально — по крайней мере, так это выглядело. Просто одно колено медленно и плавно ушло в сторону, уводя за собой бедро. Движение было тягучим, ленивым, почти сонным — так как перекатываются волны в тёплом море.

Край полотенца, который до этого прикрывал всё, что нужно, теперь дрогнул и чуть задрался. Открылась ложбинка между ягодицами, а дальше — в тени, в полумраке — угадывалось то, о чём я старался не думать.

Однако мой взгляд зацепился за эту картину и отказывался отпускать. А потом… потом она застонала. Не так, как раньше — не тихо и сдержанно, а низко, гортанно, на грани выдоха.

Этот звук поднялся откуда-то из глубины её груди и растёкся по комнате, смешиваясь с музыкой. Он был таким откровенным, таким интимным, что у меня на секунду перехватило дыхание, а член в штанах дёрнулся и налился такой твёрдостью, что стало почти больно.

Млять! — удивился я. — Вот это я стояк словил! Чёрт! Прям каменный стал!

Я замер, просто замер, чувствуя, как пульс стучит где-то в горле, а ладони, всё ещё лежащие на её бедре, стали вдруг неуместно горячими.

Она это специально? Или я снова себя накручиваю? Нет, блин, ну как тут не накручивать, когда она стонет, раздвигает ноги, и я вижу… Да я, блин, вижу всё! Ну-у, почти всё… во всяком случае, достаточно, чтобы мой мозг дорисовал остальное в таких деталях, что я сейчас кончу прямо в штаны, даже не прикоснувшись к ней по-настоящему.

— Всё в порядке? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Она не открыла глаз, только уголки губ чуть дрогнули в лёгкой, едва заметной улыбке.

— Да, — выдохнула она. — В полном. Пожалуйста… продолжай.

Я перешёл на другую ногу, та же процедура: икра, колено, бедро. Света дышала глубже, и я заметил, как её пальцы, подложенные под голову, сжались в кулаки.

— Лёш… — прошептала она.

— Мм?

— Ты когда-нибудь думал о том, что массаж — это… очень интимная вещь?

— Я думал об этом каждый день, — признался я, не переставая работать. — Особенно в последнее время.

— И что ты… надумал в итоге?

Я помолчал.

— Я думаю, что это зависит от того, кто лежит на столе и кто… стоит рядом.

Она открыла глаза и посмотрела на меня — долгим, изучающим взглядом. В свете свечей её зрачки казались огромными, а выражение лица — неожиданно серьёзным.

— А что ты думаешь сейчас? — спросила она, и я снова замер.

Мои ладони всё ещё лежали на её бедре. Кожа была горячей. Полотенце едва держалось. Музыка играла что-то медленное, тягучее. А воздух был густым от запаха лаванды, ванили и чего-то ещё — чего-то, что явно исходило от неё.

— Я думаю, — медленно произнёс я, — … что тебе нужно перевернуться.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

— Хорошо, поможешь?

Я кивнул и взялся за край полотенца, готовясь придержать его, пока она будет переворачиваться. Но Света не спешила, она чуть приподнялась на локтях, и полотенце… соскользнуло.

Всего на секунду. На одно мгновение.

Но этого мгновения хватило, чтобы я увидел всё и впал в подобие ступора. Я не двигался, чувствуя, как кровь приливает к щекам и ещё кое-куда, заставляя член в штанах снова дёрнуться и налиться ещё большей тяжестью.

Света перевернулась на спину, и полотенце снова легло на место, но уже не прикрывало ничего. Просто лежало сверху, как бесполезная декорация, как тонкая белая дымка, наброшенная на самое откровенное произведение искусства, которое я когда-либо видел.

Она лежала передо мной, освещённая дрожащим светом свечей, и в этот момент я, наверное, забыл, как дышать.

Её грудь — полная, налитая, с твёрдыми сосками — мерно поднималась и опускалась в такт дыханию. Полотенце, можно сказать, не скрывало их, а, наоборот, подчёркивало: тонкая ткань обрисовывала каждый изгиб, каждую ложбинку, и эти твёрдые вершинки проступали сквозь неё так откровенно, что у меня пересохло во рту.

Я попытался отвлечься. Честно попытался. Бросил взгляд в другую сторону — просто чтобы не пялиться на её грудь, как заворожённый подросток. Но лучше не стало. Потому что мой взгляд упал на её бёдра, на её широкие, округлые бёдра, созданные для того, чтобы в них впиваться пальцами, а может даже и губами.

А ниже, там, где полотенце практически уже не прикрывало ничего, виднелся аккуратный тёмный треугольник — ухоженный, ровный, как последний штрих на картине, которая и без того была идеальной.

Волосы Светы разметались по столу тёмной волной, губы были приоткрыты, на щеках играл лёгкий румянец — то ли от массажа, то ли от чего-то большего. А в глазах — в этих глубоких, выразительных глазах — плясали чёртики.

Света не собиралась поправлять полотенце. Она просто смотрела на меня, и в её взгляде было всё: вызов, предвкушение, лёгкая насмешка и что-то ещё — что-то очень тёплое, почти нежное.

— Ну вот, — сказала она тихо и посмотрела мне в глаза. — Я перевернулась. Что дальше, массажист?

Я посмотрел на её грудь, прикрытую лишь тонкой тканью, на твёрдые соски, проступающие сквозь полотенце, и на её губы — приоткрытые, влажные, ждущие.

— А дальше… — я взял флакон с маслом и налил ещё немного в ладони, — … я продолжаю массаж.

Она чуть приподняла брови, но ничего не сказала, только улыбнулась — понимающе, по-кошачьи.

Я начал. С плеч и шеи, спускаясь к ключицам. Масло скользило по коже, делая её ещё более гладкой, ещё более манящей. Ладони двигались медленно, с нажимом, разминая, разогревая, но пальцы то и дело соскальзывали чуть дальше дозволенного — туда, где начиналась её соблазнительная грудь.

Света задышала чаще. Её грудь поднималась и опускалась в такт дыханию, и я чувствовал это своими ладонями — как напрягаются мышцы, как кожа становится горячее. А когда мои пальцы в очередной раз прошли рядом с сосками — буквально в миллиметре, — они стали ещё твёрже. Я видел это. Видел, как они напряглись, проступая сквозь тонкую ткань. И, чёрт возьми, я сделал это специально.

Затем, желая взять передышку, я перешёл к рукам.

Взял её ладонь, развернул, провёл большими пальцами по предплечью, от запястья к локтю, чувствуя, как она расслабляется под моими прикосновениями. Но когда я вернул её руку на место и снова скользнул к плечам, мои глаза упёрлись в картину, от которой дыхание сбилось окончательно.

Полотенце. Чёртово полотенце снова съехало.

Сползло с одной стороны груди, оголяя её почти полностью — упругую, налитую, с острым, как пик, соском, который, казалось, только и ждал, чтобы его коснулись.

Ткань каким-то чудом держалась на самом краю, зацепившись именно за эту возбуждённую вершинку, словно за якорёк. Одно движение — одно дуновение ветра, один глубокий вдох Светы — и полотенце упадёт, открыв мне прекрасный вид.

А она не поправляла его. Просто лежала, дышала и ждала.

Я двинулся дальше, переходя к животу. Ладони скользили по её бокам, поднимаясь вверх и снова опускаясь, и каждый раз, когда я проходил мимо талии, мои пальцы чуть задевали края полотенца, которое уже не прикрывало, а скорее дразнило.

Я чувствовал жар, исходящий от её кожи. Чувствовал, как она вздрагивает от каждого прикосновения. И чувствовал, как мой собственный член, всё ещё запертый в штанах, пульсирует и истекает смазкой от возбуждения.

Я старался держать дистанцию — в прямом смысле. Старался не прижиматься к столу пахом, чтобы она случайно не почувствовала, насколько мне… тесно. Но каждое движение давалось с трудом. Дыхание становилось тяжёлым, рваным, и я уже не мог скрывать, насколько сильно возбуждён.

А Света… она была прям воплощением искушения. Её глаза были закрыты, но ресницы дрожали. Губы — приоткрыты, и сквозь них вырывались тихие, томные вздохи, похожие на стоны.

Иногда она чуть прикусывала нижнюю губу, и этот жест был таким простым, таким естественным, что у меня каждый раз сжималось в груди.

А её лицо в свете свечей казалось лицом женщины, которая уже не здесь, а где-то в своих ощущениях, на грани между расслаблением и желанием.

Я провёл ладонями по её бокам, спускаясь ниже — к бёдрам, но не касаясь их. И когда мои пальцы в очередной раз прошли в миллиметре от её груди…

Она резко открыла глаза, и в этом её взгляде было всё. Возбуждение. Желание. Требование. Её ладонь метнулась вверх и перехватила моё запястье — крепко и настойчиво.

Света смотрела на меня снизу вверх, в её глазах плясали те самые чёртики, только теперь они горели диким огнём. Затем она медленно, очень медленно прикусила нижнюю губу — так, что я заворожённо уставился на её рот, на эти влажные, припухшие губы, на кончик языка, который мелькнул и исчез.

— Лёш… — прошептала она, и мой член снова дёрнулся от одного звука её голоса. — Ты-ы… ты это специально? Ты специально избегаешь?.. — она не договорила, оставляя вопрос висеть в воздухе.

— Чего… избегаю? — спросил я, хотя прекрасно знал ответ. Чёрт, я знал его с той самой секунды, как она скинула халат.

Она чуть сжала моё запястье сильнее, и её взгляд стал ещё пристальнее, ещё откровеннее. Затем она вполголоса произнесла: «Ты… и сам знаешь…» И в этот момент, глядя в её глаза — тёмные, огромные и полные желания, — я понял, что все мои профессиональные границы только что рухнули к чертям.

Я наклонился ниже, и мои пальцы коснулись края полотенца — того самого, которое держалось на честном слове и на её острых возбужденных сосках.

В этот же момент музыка, как мне показалось, стала громче, или, скорее, это моё сердце застучало с такой силой, что я перестал слышать что-либо ещё.

Сейчас единственный бас, который я слышал, это гулкий стук собственного сердца, под который я медленно потянул полотенце вниз.