Я быстро подготовился к следующей клиентке. Свежая простыня, чистое полотенце, массажное масло.

Мятное убрал подальше — его резкий запах и так всё ещё витал в воздухе, цепляясь за шторы и обивку стула, — и достал лаванду.

Софье явно нужно было расслабление после того, что я видел в спортзале, а не излишняя бодрость. Ей нужен был покой. Хотя бы на полчаса. Хотя бы в этих четырёх стенах.

Спустя несколько минут, как раз в тот момент, пока я поправлял флаконы на полке, чтобы они стояли идеально этикетками вперед, в дверь тихо постучали — не требовательно, как Ирина, не коротко и сухо, как Алиса, а именно тихо, почти извиняющееся.

Софья вошла и остановилась на пороге, будто спрашивая разрешения.

Она была в своей обычной спортивной одежде — футболка, шорты, — но двигалась иначе, чем обычно. Медленнее. Тяжелее. Словно каждый шаг давался ей с усилием.

Я кивнул, приглашая внутрь, и она едва заметно улыбнулась в ответ — той самой улыбкой, которая раньше была как солнечный лучик, а теперь выглядела выцветшей, будто кто-то насильно убавил яркость.

Она сняла футболку и шорты, оставшись в простом светлом белье — никаких кружев, никаких вызовов. Обычная Софья. Но даже в этой обычности было что-то… надломленное. Она легла на стол, положив голову на скрещенные руки, и замерла в ожидании.

— Как ты? — спросил я, наливая лавандовое масло в ладони и растирая его, чтобы согреть.

— Нормально, — ответила она.

Я замер на секунду, не успев опустить ладони на её плечи. «Нормально». Одно слово. Слишком быстрое. Слишком нейтральное.

Так говорят, когда не хотят врать, но и правду сказать не могут. Я слишком хорошо знал эту интонацию — сам пользовался ею постоянно. И вот теперь она звучала из уст Софьи — единственного человека в этом здании, от которого я вроде бы ожидал чего угодно, но только не этого.

Что с тобой, Софья? — задался я вопросом. — Ты же всегда была… другой. Открытой. Тёплой. Той, с кем можно просто болтать о пустяках и не думать о подтексте. А теперь ты отвечаешь мне «нормально» — и я слышу в этом слове целую вселенную невысказанного.

Всё еще держал ладони над её плечами, я на секунду прикрыл глаза и постарался выровнять дыхание.

Сейчас с ней нельзя работать по-простому. — решил я. — С ней нужно иначе. Осторожнее. Как с тонким стеклом, которое дало трещину, но ещё не рассыпалось.

Встряхнув головой и прогнав лишние мысли, я наконец опустил ладони, начав медленно разминать мышцы плеч. Они были напряжены, но без деревянных зажимов. Просто в тонусе. Софья при этом лежала практически неподвижно, однако в этой неподвижности было что-то вымученное, будто она заставляла себя расслабиться, приказывала своему телу подчиниться моим рукам.

Я чувствовал это кончиками пальцев — лёгкое сопротивление, которое не имело ничего общего с физическим напряжением. Оно шло откуда-то изнутри, из того самого места, где прячутся слова, которые не можешь произнести вслух.

— Точно всё в порядке? — спросил я, переходя к пояснице.

Пауза, и она ответила:

— Точно.

Я едва заметно пожал плечами и перешёл к ногам.

Икры были мягкими, бёдра — расслабленными. Никаких проблем, никаких зажимов. Физически она была в идеальной форме — даже лучше, чем я ожидал после её рассеянного катания на льду. Но когда я коснулся левой голени, она чуть напряглась — едва заметно, на долю секунды, но я почувствовал. Будто она отдёрнулась не от боли, а от прикосновения. Будто мои пальцы задели что-то, что она прятала глубоко внутри.

— Соф…? — начал я, собираясь повторить свой вопрос, но она тут же перебила.

— Да, просто… — она замолчала, и я услышал, как она сглатывает. — Просто мыслей много.

Я остановился и посмотрел на неё внимательно.

Она лежала лицом вниз, и я не видел её выражения, но её плечи были приподняты чуть выше, чем обычно. Пальцы, подложенные под голову, сжались в кулаки. В этом жесте было столько подавленного напряжения, что у меня внутри всё перевернулось.

— Софь, — сказал я тихо, — … мы ведь договаривались. Ты помнишь?

Она замерла. Абсолютно. Даже дыхание остановилось на секунду — я буквально чувствовал это ладонями, всё ещё лежащими на её голени. Потом она медленно перевернулась на спину и прикрыла глаза.

— Можно не сейчас, Лёш? — прошептала она. — Позже. Ладно?

Я смотрел на неё — на бледное лицо, на ресницы, которые чуть подрагивали, на губы, сжатые в тонкую линию, — и чувствовал, как внутри нарастает холодный, липкий страх. Это было не просто «не хочу говорить». Это было «не могу». И от этого «не могу» веяло чем-то таким, что мне отчаянно не нравилось. Чем-то большим, чем простая усталость или плохое настроение. Чем-то, что она носила в себе уже несколько дней — а может, и гораздо дольше, — и что теперь начало просачиваться наружу.

— Ладно, — ответил я, хотя внутри всё сжималось от тревоги. — Расскажешь, когда будешь готова.

Она кивнула, не открывая глаз, и я продолжил массаж. Уже молча. Уже просто выполняя свою работу — плечи, шея, лёгкий массаж головы.

Она постепенно расслаблялась, но в этой расслабленности было что-то беззащитное, почти детское. Будто она перестала сопротивляться не только моим рукам, но и чему-то внутри себя. Чему-то, что грызло её изнутри и чему она наконец позволила выйти наружу — не словами, так хотя бы этим молчаливым, усталым доверием.

Закончив массаж минут через двадцать, я убрал руки и начал вытирать их полотенцем.

Софья полежала немного, словно не решаясь возвращаться в реальность, а затем открыла глаза, перевернулась и села, свесив ноги со стола. Несколько секунд она молча смотрела в пол — так, будто искала там ответы на вопросы, которые ещё не прозвучали и были только в её голове.

Потом медленно подняла голову и встретилась со мной взглядом. Она не говорила. Просто смотрела. И в этом взгляде было всё, чего я не мог расшифровать: и благодарность, и боль, и что-то ещё — что-то хрупкое, о чём она пока не решалась сказать вслух.

— Спасибо, Лёш, — наконец сказала она и улыбнулась — всё той же самой тёплой улыбкой, которая раньше была как лучик солнца, а теперь выглядела почти вымученной.

Она оделась — медленнее, чем обычно, будто каждое движение давалось ей с трудом, — и направилась к двери.

На пороге задержалась, обернулась и тихо, так, что я едва расслышал, повторила: «Позже. Обещаю». И вышла, оставив меня одного в кабинете.

Я стоял, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри вновь нарастает что-то тяжёлое. Что-то назревало. Что-то, о чём она не могла или не хотела говорить.

И это «что-то» беспокоило меня больше, чем все ремни, свечи и кружева вместе взятые. Потому что одно дело — когда тебя хотят, когда тебя соблазняют, когда тебя используют или когда ты сам используешь.

Это понятно. Это всё простая арифметика желания: плюс на минус, взаимность, баланс.

Но когда человек, который тебе дорог, медленно уходит в себя, и ты не знаешь, как его вернуть, — это совсем другая математика. Там нет формул. Нет правил. Есть только ты, она и эта чёртова беспомощность.

Я глубоко вздохнул и принялся убирать простыню.

Руки работали на автомате, а в голове крутилось одно и то же: что бы это ни было, оно не исчезнет само. И однажды — возможно, совсем скоро — ей придётся заговорить. А мне — найти правильные слова в ответ. Если такие вообще существовали.

Закончив с уборкой, я посидел немного на стуле, пытаясь успокоить разум. Но помимо тревог о фигуристках и их проблемах, вскоре в голове закрутилась совсем другая мысль.

«В обед» — та самая фраза, которую Татьяна бросила мне, когда я выходил из машины: «Я бы тоже хотела получить кое-что. Но позже. В обед».

Я посмотрел на часы.

Время было как-раз подходящее для того, чтобы отдать должок за минет. И за всё остальное, что она для меня сделала.

Я поднялся со стула и покинул кабинет, после чего уверенной походкой направился к Татьяне, по пути размышляя: как она будет выглядеть? Всё в том же строгом костюме, с той же идеальной причёской, с той же броней? Или, может быть, броня даст трещину, когда мы останемся одни?

Постучав и услышав короткое «Войдите», я открыл дверь и сделал шаг внутрь.

Татьяна сидела за столом в полном своём облачении, и её поза говорила о совершенном погружении в работу. Бумаги были разложены веером по всему столу, ручка в правой руке, левая придерживала край документа. На лице — предельная сосредоточенность: брови чуть сведены, взгляд острый, цепкий.

Броня была на месте. Полностью. Мне даже показалось, что какой-то невидимый кузнец успел пройтись по ней молотом, закалив броню до стального блеска. Не было ни трещинки. Ни слабого места.

Она подняла голову, и её глаза — холодные, оценивающие — скользнули по мне без тени узнавания. С таким же выражением она, наверное, смотрела на подчиненных, которые приносили документы не вовремя, или на чиновников из федерации, затягивавших сроки.

— Да, Алексей? Что-то случилось? — голос был сухим, деловым. Ни намёка на то, что между нами было что-то, кроме рабочих отношений.

Я открыл рот, чтобы ответить, но она вдруг замерла, и затем её взгляд метнулся к настенным часам над моей головой, и выражение её лица изменилось. Не сразу. Сначала разгладилась морщинка между бровей, потом уголки губ дрогнули, и она медленно, почти театрально отложила ручку в сторону. А когда она снова посмотрела на меня, это была уже совсем другая Татьяна.

— А, это ты, — произнесла она, и в её голосе зазвучали те самые радостные нотки — низкие, грудные. Она откинулась на спинку кресла, и её броня мгновенно дала трещину, а на лице появилась легкая улыбка. — Я уж думала, ты не придёшь. Забыл. Или… — она выдержала паузу, сверля меня пожирающим взглядом.

— Я помню, — ответил я, не дав ей закончить. — Конечно, я помню.

— Закрой дверь, — сказала она негромко, и её улыбка стала хищной. — На замок.

Я повернулся, щёлкнул замком, и в кабинете мгновенно воцарилась тишина — та самая, густая и многообещающая, такая, в которой было слышно только её тяжелое предвкушающее дыхание.

А когда я обернулся, Татьяна уже поднималась из-за стола. Она сделала это медленно, вальяжно, ни на секунду не отводя от меня взгляда. Её пальцы скользнули к верхней пуговице пиджака — щелчок, ещё один, — и тёмно-синяя ткань распахнулась, открывая безупречную белую блузку под ней. Затем она не просто сняла пиджак — она сбросила его, как сбрасывают роль или как змея сбрасывает старую кожу, когда та становится слишком тесной.

Пиджак полетел на спинку стула, а Татьяна, обогнув стол, остановилась. Затем она чуть оттолкнулась от пола и уселась на край, после упёрлась ладонями в столешницу по бокам от бёдер. Поза была одновременно расслабленной и царственной — как у королевы, которая только что отпустила всех ухажёров и осталась наедине с фаворитом.

Я тут же подумал, что это её движение — такое простое, такое неожиданное — выглядело до невозможности игриво и даже как-то по-детски. Будто она не строгая начальница, а девчонка, которая только что придумала шалость и теперь смотрит: заметил ли? оценил ли? готов ли подыграть?

И я был более чем готов, поэтому направился к ней, и с каждым новым шагом я всё отчётливее понимал: это была уже совсем другая Татьяна.

Её взгляд скользил по мне — медленно, оценивающе, как в первый раз, когда я вошёл в этот кабинет. Но теперь в нём не было холода. Только ожидание. Только предвкушение. И только та самая искра, которая заставляла моё сердце биться чаще, а «дружка» — просыпаться, даже когда он, казалось, уже ни на что не был способен.

— Знаешь, что мне в тебе нравится? — произнесла она, и её голос стал ниже, интимнее. — Ты никогда не опаздываешь на то, что для меня действительно важно. И сейчас мне важно, чтобы ты сделал мне приятно. Прямо сейчас.

После своих слов она не двинулась с места, но её глаза — те самые, в которых сейчас плескалось что-то хищное и голодное, — выдавали её с головой.

— С удовольствием, — произнес я и сделал последний шаг, остановившись прямо перед ней.

И уже зная, что от меня требуется, я собирался опуститься вниз, но она резко подалась вперёд, взяла моё лицо в ладони и поцеловала. Не нежно, не осторожно — властно, глубоко, со всей той сдерживаемой страстью, которая, казалось, копилась в ней всё утро.

Её язык скользнул в мой рот — требовательно, нагло, — и я ответил тем же, чувствуя, как по телу разливается знакомый жар. Поцелуй был долгим, сочным, с тем самым привкусом власти, который я узнал бы из тысячи. Она не отдавала — она брала.

Потом она резко прервала поцелуй, и её ладонь скользнула с моей щеки на затылок, пальцы слегка сжали волосы, и она надавила — мягко, но настойчиво, направляя меня вниз.

Я сразу понял — пора приступать к делу.

И затем, не дожидаясь, пока я спущусь, она приподнялась — плавно, грациозно — и повернулась ко мне спиной. Её пальцы скользнули к застёжке брюк, опустили молнию, и в следующую секунду тёмная ткань поползла вниз по сочным бёдрам, открывая взгляду бежевые кружевные трусики.

Затем она перешагнула через брюки, оставив их лежать на полу, и, расставив ноги пошире, чуть прогнулась в пояснице, опираясь ладонями о край стола. Трусики натянулись на соблазнительных ягодицах, подчёркивая каждый изгиб, каждую ложбинку, и в этом жесте было столько откровенной, неприкрытой женской власти, что у меня перехватило дыхание.

Она бросила на меня взгляд через плечо — губы приоткрыты, глаза горят — и низко, интимно произнесла:

— Приступай…

Я быстро опустился на колени позади неё, и она ещё чуть раздвинула бёдра в приглашающем жесте. Мои ладони легли на её ягодицы, и я, не теряя времени, подцепил указательными пальцами резинку её трусиков и медленно, почти ритуально потянул их вниз.

Ткань скользнула по бёдрам, открывая взгляду то, что уже было влажным и горячим, и я на секунду замер, просто наслаждаясь этим столь соблазнительным видом.

В голове промелькнула мысль, что этот контраст между строгостью блузки, всё ещё идеально сидящей на её плечах, и полной, откровенной наготой ниже пояса был почти невыносимым. Будто кто-то специально выставил напоказ самую суть этой женщины: власть и похоть, дисциплину и страсть, холод и пламя.

И всё это в одном теле. В одной позе. Прямо передо мной.

Я сглотнул.

Желание доставить ей удовольствие внутри меня неустанно нарастало — горячее, почти животное, требовательное. Оно пульсировало где-то внизу живота, смешиваясь с моим собственным возбуждением, и просило немедленных действий: схватить, впиться и вылизать всё, до чего дотянусь.

Но я сдержал его, потому что спешить сейчас было бы преступлением. Она, конечно, ждала — её дыхание участилось, пальцы сильнее вцепились в край стола, — но я решил, что имею полное право сначала немного её помучить.

В конце концов, она сама учила меня, что ожидание — тоже часть игры, — подумал я. — Так что пусть теперь побудет на моём месте.

Мысль была эгоистичной, но столь сладкой, что я тут же наклонился и прижался губами к внутренней стороне её бедра — чуть выше колена, где кожа была особенно нежной.

Татьяна вздрогнула, и я, сдерживая улыбку, провёл языком вверх, к самой границе, где начиналась ягодица, чувствуя, как под моими губами пробегает мелкая дрожь. Затем переместился выше, к самой ягодице, и поцеловал упругую плоть — сначала легко, почти невесомо, потом с лёгким нажимом, даже чуть прикусил кожу зубами.

Она тут же застонала — низко, гортанно, и этот стон был полон нетерпения.

— Не тяни… — выдохнула она, и в её голосе послышалась та самая командирская нотка, которая обычно заставляла меня подчиняться мгновенно.

Я ухмыльнулся и только после этого приник губами к её влажным и нежным складочкам сзади. Мой язык скользнул по всей длине её щели, собирая влагу, и Татьяна застонала — теперь уже с облегчением и нарастающим удовольствием, — подаваясь назад, навстречу моему лицу.

В этой позе всё ощущалось иначе: глубже, интимнее, почти животно. Я чувствовал её вкус, её жар, её дрожь — и знал её тело уже достаточно хорошо, чтобы не нуждаться в указаниях.

Еще раз пройдясь языком прямо по её сладенькой дырочке, я подался вперёд и уперся носом прямо в её истекающую соками киску. Запах мгновенно ударил в голову — пряный, возбуждающий, её личный, — и я на секунду замер, просто вдыхая его. Затем высунул язык и потянулся дальше, туда, где от неистового желания пульсировал тугой клитор. Кончик языка коснулся его, и Татьяна тут же вздрогнула и радостно застонала, снова подаваясь назад.

Но это было только начало.

Уже в следующую секунду я начал полизывать эту маленькую спелую вишенку короткими, быстрыми движениями, чувствуя, как она дрожит под моими губами.

Мои ладони всё это время сжимали её сочные ягодицы, наслаждаясь упругостью и теплом. Затем я раздвинул их шире, открывая себе доступ ко всей её влажной, пульсирующей щели, и вернулся языком к самому входу — горячему, истекающему соком.

Потом я напряг язык, сделал его твёрдым и втолкнул внутрь. Затем вытащил и повторил. Я делал это глубоко и ритмично почти так же, как трахал бы её членом — только сейчас это был мой язык.

Татьяна внутри была горячей, тесной и невероятно влажной. Её стоны становились громче, откровеннее, и она уже не сдерживалась — просто отдавалась ощущениям, вжимаясь ягодицами в моё лицо, пока её пальцы впивались в край стола.

Я вдавливал пальцы в её упругие ягодицы, фиксируя её на месте и не давая отстраниться, пока мой язык продолжал врываться в неё — глубоко, ритмично, с той самой животной жадностью, которую она сама во мне разбудила.

Прошла минута, затем другая, а я всё активно чередовал свои куни-техники, пока не почувствовал, как она приближается к оргазму. Я понял это по тому, как её дыхание стало рваным, как мышцы на бёдрах начали мелко подрагивать, и как стоны превратились в одно сплошное, сбивчивое «да-да-да». Я тут же удвоил усилия: язык работал глубоко и быстро, а мои ладони сжимали её ягодицы с такой силой, что на коже наверняка останутся следы.

И когда она наконец сорвалась и начала кончать, благо успела прикрыть свой рот ладонью, иначе бы её оргазм был слишком громким, слишком мощным и слишком протяжным вскриком, который прокатился бы по всему кабинету. А сейчас она стонала в руку, глухо, сдавленно, пока её тело содрогалось в сладких судорогах, а мышцы пульсировали вокруг моего языка.

Я продолжал ласкать её — медленно, нежно, продлевая удовольствие, пока последняя волна не отпустила её и она не ослабла, тяжело дыша и продолжая опираться о стол. Затем я начал подниматься. Медленно. Не торопясь. Позволяя губам скользить по её разгорячённой коже — сначала по внутренней стороне бедра, всё ещё влажной и дрожащей, потом выше, к ягодице, оставляя на ней лёгкий, почти невесомый поцелуй.

Она вздрогнула, и дыхание снова сбилось на секунду.

Когда я выпрямился, прижался к её спине, обнял, и мои ладони легли на её грудь, всё ещё прикрытую тонкой тканью блузки. Соски были твёрдыми, острыми — я почувствовал их даже через ткань. Затем скользнул губами по её шее — туда, где бился пульс, где пахло её духами и потом, где она была особенно беззащитной.

Татьяна откинула голову мне на плечо и на несколько секунд просто замерла, позволяя мне держать её. Потом она медленно развернулась ко мне, и я увидел, как её лицо раскраснелось, причёска чуть растрепалась, а на губах играла та самая сытая, довольная улыбка, которую я видел уже не раз. Но сегодня в ней было что-то ещё. Что-то более… глубокое.

Спустя мгновение этой эйфории, она развернулась и подалась вперёд, после чего поцеловала меня — легко, почти невесомо, просто коснувшись губ.

— Спасибо, — прошептала она. — Мне это было нужно.

— Всегда рад, — ответил я, и это была чистая правда.

Она улыбнулась шире и, наклонившись, подхватила с пола свои брюки. Натянула их быстрым, привычным движением, затем поправила блузку и надела пиджак. Я наблюдал за тем, как она возвращает себе свой привычный облик — броня вставала на место, пластина за пластиной.

Но теперь-то я знал, что под ней.

— Всё, можешь идти отдыхать, — сказала она, поправляя причёску перед зеркалом на стене. — Мне сейчас нужно будет уехать. Но потом, если и ты захочешь… то и я рада буду сделать тебе хорошо.

Я кивнул и сказал: «Я уже хочу». Она улыбнулась и прошептала: «Позже». И когда я уже собирался развернуться, услышал:

— Да, кстати, — произнесла она, всё ещё тяжело дыша, и потянулась к ящику стола, затем вытащила из него небольшой конверт и протянула мне. — Держи. Твоя зарплата. — я взял конверт. — Здесь семнадцать тысяч, — добавила она, глядя мне прямо в глаза. — И, если что, — она улыбнулась той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени, — … это никак не связано с тем, что только что было.

— Конечно, — ответил я, и в голове я понимал, что это правда, но, судя по её виду и глазам, а особенно хитрой довольной улыбке, это будто была приятная, сладкая ложь.

— А теперь иди, — сказала она, возвращаясь к своим бумагам.

Я кивнул и вышел, прижимая конверт к груди.

Семнадцать тысяч… — пролетело в голове. — … моя первая зарплата в «Ледовой Короне». Честно… заработанная.

Я шёл по коридору, машинально постукивая конвертом по ладони, и мысли потекли в практическое русло.

Первым делом — долги. По мелочи набиралось прилично, и теперь, с семнадцатью тысячами в кармане, я наконец мог расплатиться и больше не делать вид, что забыл кошелёк в другой куртке.

Потом — пропитание. Надо бы закупиться нормально и кофе прикупить получше, не тот растворимый порошок, который я по утрам завариваю с чувством, будто пью разведённый асфальт.

О, кстати, о еде: надо бы чего-нибудь перекусить прямо сейчас, пока перерыв.

Желудок напомнил о себе глухим урчанием, ведь с самого утра, кроме завтрака у Татьяны, с которого прошло уже пол рабочего дня, во рту не было ни крошки.

Но где-то на полпути к кабинету я вдруг осознал: голод — это не единственное, что меня сейчас беспокоит. Совсем не единственное. Возбуждение, которое я старательно давил всё то время, пока стоял на коленях перед Татьяной, никуда не делось.

Оно просто затаилось, как зверь в засаде, а теперь снова подняло голову. Член всё ещё был твёрдым — не так откровенно, как минуту назад, но достаточно, чтобы напоминать о себе при каждом шаге.

Тело требовало разрядки. Не еды. Не отдыха. А именно разрядки.

Я сжал конверт в руке и понял: до кабинета я, может, и дойду. Но усидеть там, просто глядя в стену и дожидаясь вечерней встречи с Ириной, будет почти невозможно. Мысли заметались, и я вспомнил о Свете, которая, по её же словам, всегда меня ждала.

Решение было принято моментально, и ноги уже сами несли меня к этой знойной секретарше. Я уже предвкушал, как через минуту окажусь рядом с ней, и всё повторится: её губы, её руки и её тихие стоны.

Я свернул в главный холл, уже представляя, как она поднимет на меня глаза, как улыбается и как снова расстёгивает пару пуговиц блузки, и…

Замер.

У стойки администратора помимо Светы стояли еще трое. Высокий мужик с профессиональной камерой на плече, девушка с планшетом в руках и микрофоном на тонком штативе и… тот самый журналист, который ещё в первую мою неделю приезжал в «Корону» с идеей снять рекламный сюжет.

Млять… — бахнуло в голове. — Походу, моя разрядка… серьезно так откладывается.