Тзз-з-з-з…

Звук расстегиваемой молнии разрезал тишину комнаты, как скальпель — и я замер, глядя в её горящие глаза. Света не сводила с меня взгляда — губы приоткрыты, дыхание частое, — пока её пальцы ловко расправлялись с ширинкой. Одно движение. Второе. Третье. И вот уже её аккуратные пальчики скользнули внутрь, под резинку трусов, и через секунду мой член вывалился наружу — твёрдый, пульсирующий, с блестящей каплей смазки на головке.

Света опустила взгляд, и её губы растянулись в довольной, почти голодной улыбке.

— А вот и он, — прошептала она и вернула взгляд на меня. — Я скучала.

И прежде чем я успел что-то ответить, она подалась вперёд и поцеловала меня — жадно, глубоко, с привкусом вишнёвой помады. Её язык скользнул внутрь, и я застонал прямо в поцелуй, чувствуя, как одновременно с этим её рука окружила член и начала двигаться.

Медленно. Тягуче. С идеальной амплитудой.

Млять! — пронеслось в голове, пока её пальцы активно скользили по стволу. — Она целует меня и дрочит одновременно! Это вообще законно⁈

Света продолжала а её губы не отпускали мои, язык танцевал в моём рту в том же ритме, в каком её рука скользила вверх-вниз по члену. Влажные звуки поцелуя смешивались с пошлым, едва слышным хлюпаньем её ладони, и этот дуэт сводил меня с ума.

Она явно знала, что делает. Знала, как довести меня до грани — и как удержать на ней.

Я зарылся пальцами в её волосы, притягивая ближе, и углубляя поцелуй. Она одобрительно промычала и ускорилась. Теперь её рука работала быстрее, настойчивее, а большой палец на каждом подъёме надавливал на уздечку, заставляя меня вздрагивать.

Прошло, наверное, не больше минуты, но я уже был на грани. Напряжение скручивалось в паху, мышцы на бёдрах каменели, дыхание становилось рваным.

Она целовала меня так, будто хотела запомнить каждое движение, каждый вкус и каждый вдох. Каждое нападение её языка, каждый поворот её ладони отдавались эхом где-то в глубине моего естества, и я чувствовал себя инструментом, на котором она играла свою любимую мелодию. И, чёрт возьми, я был совсем не против подыгрывать.

И тогда в тот самый момент когда я чувствовал, как оргазм подкатывает всё ближе, как перед глазами всё плывёт она прервала поцелуй — резко, с характерным влажным чмоком.

Света тяжело дышала, её губы блестели, а глаза смотрели на меня с голодным, почти пьяным выражением. Она не отстранилась далеко — просто чуть откинула голову, ровно настолько, чтобы я увидел, как её язык медленно скользнул по собственной нижней губе, словно пробуя остатки нашего общего вкуса.

И вдруг в следующий миг она подалась вперёд снова и её язык коснулся моих губ — легко, почти невесомо, будто спрашивая разрешения. Затем она провела им слева направо — медленно, изучающе, собирая всё, что осталось от поцелуя: вкус вишнёвой помады, мой собственный вкус, что-то ещё — солоноватое, принадлежащее только нам двоим в этот момент.

Я замер, чувствуя, как по телу бегут мурашки.

Влажное тепло её языка контрастировало с прохладным воздухом комнаты, и от этого каждое прикосновение ощущалось в сто раз острее. Её пальцы при этом не прекращали двигаться — медленно, ритмично, с идеальной амплитудой, будто аккомпанируя её безмолвной ласке.

Я чувствовал, как напряжение скручивается всё туже, как сердце колотится где-то в горле, и понимал: ещё немного — и меня просто разорвёт.

— Скажи, когда будешь готов кончить, — прошептала она, и её голос прозвучал хрипло, почти грубо. — Чтобы я успела взять в рот.

Эти её слова стали спусковым крючком. Последней каплей. Спичкой, брошенной в бочку с порохом.

— Сейчас! — выпалил я, чувствуя, как оргазм накрывает с головой.

Света тут же нырнула вниз — одно стремительное, плавное движение, — и её губы сомкнулись вокруг головки как раз в тот момент, когда первая струя ударила ей прямо в рот. Я рефлекторно отшатнулся назад и вцепился обеими руками в край столешницы позади меня — единственное, что удерживало меня на ногах. Пальцы сжали деревянную кромку с такой силой, что костяшки побелели.

В это время Света приняла уже вторую порцию спермы — жадно, глубоко, — и тут же начала сосать. Мощно. Ритмично. Без тени колебания. Её голова задвигалась быстро, щёки втянулись, язык работал по всей длине, а пальцы продолжали сжимать основание, выжимая из меня каждую новую порцию беленького.

Казалось, я кончал так, как не кончал, наверное, никогда в жизни.

Перед глазами плыло, ноги становились ватными, стон застрял где-то в горле, а мои пальцы вдавливались в столешницу всё сильнее с каждым новым спазмом. Я чувствовал, как её губы плотно обхватывают ствол, не давая ничему пролиться мимо, — и казалось, только мёртвая хватка за край стола удерживала меня в реальности.

И даже когда последняя волна удовольствия вроде бы схлынула, она не остановилась. Ещё несколько секунд она продолжала сосать — уже медленнее, нежнее, успокаивая пульсирующий член своим языком. Потом, с явной неохотой, выпустила его изо рта — с влажным, пошлым звуком — и поднялась.

Её лицо раскраснелось, на щеках горели алые пятна, волосы чуть спутались, а губы блестели — от слюны и от меня. И она улыбалась. Довольно. Сыто. Счастливо.

— Ну как тебе? — спросила она, облизывая губы.

Я медленно разжал пальцы, всё ещё чувствуя, как подушечки саднят после того, как я вдавливал их в столешницу. Руки слегка дрожали, но это была приятная дрожь — та самая, которая приходит после полной, опустошающей разрядки.

— Невероятно, — выдохнул я, всё ещё пытаясь отдышаться. — Просто невероятно.

— Я рада, — она улыбнулась шире, но потом вдруг отвела взгляд, и на её лице появилось что-то новое — не смущение, нет, но что-то близкое к нему. Она замялась, поправила блузку — машинально, не глядя, — и наконец спросила: — Лёш… а у тебя… ну-у… — она запнулась и подняла на меня глаза, в которых читался непривычный, почти детский интерес. — … у тебя есть девушка?

Она вдруг хихикнула, прикрыв рот ладошкой, и тут же замотала головой.

— Хотя… наверное, поздно спрашивать такое, да? После всего, что мы тут… — она обвела рукой пространство между нами, явно имея в виду и субботу, и то, что только что произошло. — Но я вдруг подумала: а вдруг есть? И тогда я… ну, это было бы… не очень красиво с моей стороны. Хотя… — она нахмурилась, будто решая сложную задачку, — … с другой стороны, ты же и сам был не против. И в субботу, и сейчас. Так что, наверное, всё-таки нет? Но я не зна-а-аю… — последнее слово она протянула с какой-то совершенно девчачьей интонацией, которой я у неё раньше не слышал. — … ты вообще хочешь с кем-то встречаться? Или как?

Я замер.

Млять. Вот он… момент истины и вопрос, которого я боялся. И она задала его так — без давления, без ревности, с почти детским любопытством, — что соврать было бы настоящим свинством. Но и сказать правду — всю правду — я не мог.

— Свет… — начал я, но она перебила.

Она хихикнула, а затем сказала тихо, уже без игривости, почти серьёзно:

— Вижу ты не ожидал такого вопроса. Поэтому… не отвечай сейчас. Просто знай: когда захочешь — я здесь.

Она подмигнула, застегнула пуговки на рубашке и развернувшись вышла, оставив меня одного. В комнате пахло её духами и чем-то ещё — тем самым, что я помнил с той ночи.

Несколько секунд я стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь.

Млять… этот вопрос… она ведь не просто так его задала. И что мне ей ответить, когда она спросит снова? Потому что она ведь точно спросит. Как мне кажется, Света не из тех, кто оставляет вопросы без ответов.

Я выдохнул — длинно, шумно — и повернулся к кофемашине. Руки сами сделали уже знакомую работу: чашка, кнопка, шипение пара.

Через минуту я уже стоял, обхватив ладонями горячий керамический бочок, и смотрел, как за окном ветер гоняет по асфальту первые опавшие листья. Кофе пах горько и уютно. Напоминал, что жизнь — не только череда откровенных вопросов и расстёгнутых ширинок. Иногда это просто кофе. Просто утро. Просто минута тишины перед новым раундом.

Я сделал глоток, обжёг язык и, чертыхнувшись, поставил кружку.

Пора бы возвращаться в кабинет. — подумал я. — Впереди — массажи. Три сеанса. Ирина, Алиса, Софья. И каждая из них — со своими тайнами, желаниями и проблемами. А я — посередине. Как человек, который когда-то просто хотел подработать массажистом, а в итоге стал чьим-то любовником, чьим-то другом, чьим-то соучастником и, кажется, даже немножко психотерапевтом. Ну и ну.

Я ещё раз глубоко вздохнул, допил кофе и направился к себе.

Коридоры «Ледовой Короны» снова встретили меня тишиной. Только где-то вдалеке слышались обрывки музыки — кажется, кто-то включил сопровождение на арене, — да лёгкий гул вентиляции. Я шёл и думал.

Итак, — начал я мысленно подводить итоги, — утро понедельника. Я уже успел: получить минет от начальницы в пробке, осмотреть трёх фигуристок, каждая из которых смотрела на меня по-своему, и поговорить с Еленой Захаровой, которая явно что-то недоговаривает. А также встретился… со Светой, которая расстёгивала на мне штаны прямо в комнате отдыха. Ну и довела до оргазма. Естественно. Куда же без этого?

И это ещё даже не обед. А Татьяна, между прочим, намекнула, что у неё есть на меня планы. В обед. И я даже знаю какие.

Я усмехнулся своим мыслям и толкнул дверь кабинета.

Голова шла кругом, но сейчас нужно было собраться. Я быстро проверил кабинет: свежая простыня на столе, полотенца аккуратной стопкой, масла на своих местах. Затем сел на стул и стал ждать.

Первой пришла Алиса.

Она постучала, получила разрешение и вошла — открыла дверь и остановилась на пороге, будто снова спрашивая разрешения.

— Привет еще раз. — сказал я и, махнув рукой, добавил: — Заходи.

Она кивнула и, не теряя времени, подошла к столу. Движения были привычными, отточенными: сняла кроссовки, стянула спортивные штаны, затем через голову — футболку. И теперь на ней было только нижнее бельё — скромное, спортивное, ничего вызывающего. Просто функциональная одежда для тренировок, но даже в ней она выглядела так, будто сошла с обложки журнала.

Я отметил это мельком, без похоти — скорее с профессиональным уважением к тому, как тело спортсменки может быть одновременно и инструментом, и произведением искусства. Алиса тем временем уже легла на стол, на живот, подложив руки под голову, и замерла в ожидании.

— Что сегодня? — спросил я, подходя к полке с маслами. — Лаванда для расслабления или что-то другое?

— На… ваш выбор, — ответила она глухо, уже уткнувшись лицом в подголовник.

Я взял лаванду — после безумной череды событий хотелось хоть какого-то покоя — и, налив немного в ладони, растёр, согревая, затем положил руки ей на плечи и начал.

Мышцы были в тонусе, но не каменные — утренняя разминка и тренировка на льду сделали своё дело.

Перешёл к трапециям, медленно продавливая большими пальцами вдоль позвоночника. Алиса дышала ровно, не двигаясь, только иногда чуть вздрагивала, когда я находил особенно тугой узел.

— Как нога после льда? — спросил я, переходя к пояснице.

— Нормально, — ответила она. — Лучше, чем… на той неделе.

— Хорошо, — ответил я и вернулся к работе.

Спина требовала более глубокой проработки. Я провёл ладонями от поясницы вверх, к лопаткам, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. У Алисы была идеальная осанка — результат многолетних тренировок и жесточайшего самоконтроля, — но даже у идеальной осанки была своя цена. Мышцы, которые постоянно держали спину прямой, уставали точно так же, как и любые другие. Просто она никогда этого не показывала.

Я надавил большими пальцами вдоль позвоночника, медленно спускаясь от лопаток к пояснице. Алиса дышала ровно, но когда я дошёл до крестца, её дыхание на секунду сбилось — там был небольшой спазм. Я задержался, прорабатывая эту зону круговыми движениями, пока мышца не стала мягче.

— Здесь тоже забито, — заметил я. — Нагрузка на поясницу при приземлениях?

— Да, — коротко ответила она.

— Чтобы снизить нагрузку, нужно после тренировок делать лёгкую растяжку.

— Я… знаю.

Я усмехнулся и перешёл к тазу — положил ладони на подвздошные кости и начал медленно, с нажимом разминать ягодичные мышцы. Это была зона, которую редко прорабатывают в обычном массаже, но для фигуристов она критически важна: именно здесь начиналась цепочка мышц, отвечающих за стабильность при приземлениях.

Раньше я старался обходить эту область стороной. И, как выяснилось, не зря — Алиса чуть напряглась. Всё-таки прикосновения здесь были более интимными, чем где-либо ещё, и я это прекрасно понимал. Но сейчас, сам не заметив как, я просто сделал нужное движение, плывя по течению и не придавая этому особого значения.

Обычная работа. Обычные мышцы. Ничего личного. Да и сама Алиса, к моему удивлению, быстро расслабилась. Ещё пару недель назад она бы, наверное, заледенела от такого прикосновения, но сегодня этого не произошло. Думаю, дело было в том, что она вообще стала более… разговорчивой, что ли. Или просто привыкла ко мне.

Я не был до конца уверен, с чем именно это связано, но факт оставался фактом: та самая ледяная стена, которая ещё недавно стояла между нами, дала трещину.

К тому же я работал довольно аккуратно: никаких лишних движений, никакого намёка на что-то непорядочное. Строго по анатомическим линиям.

Пусть это будет просто массаж, — думал я. — Просто работа. Просто мои руки на её прекрасном теле — и ничего больше.

По крайней мере, я старался убедить себя именно в этом.

С ягодиц я спустился ниже — к задней поверхности бедра. Левой ноги. Медленно провёл ладонью от таза к колену, чувствуя, как мышцы отзываются на прикосновение. Бицепс бедра был в тонусе, но без спазмов. Я надавил на несколько точек, проверяя реакцию, — Алиса не дёрнулась. Хорошо.

Затем перешёл к икре — той самой, левой. Взял стопу, согнул колено и начал прорабатывать икроножную. Мышца была плотной, но уже не той каменной, какой я её помнил. Пальцы скользили по коже, находя знакомые точки, надавливая и отпуская, и Алиса тихо выдохнула, когда я добрался до остаточного спазма в камбаловидной.

— Здесь ещё немного забито, — заметил я. — Но уже гораздо лучше.

— Я чувствую, — отозвалась она.

Я продолжал работать, а в голове крутился вопрос.

Ещё в спортзале я заметил, что Елены нет на трибуне — она опоздала и появилась только под конец тренировки. Это было на неё не похоже.

— Твоя мама сегодня, я так понимаю, не будет присутствовать на сеансе? — спросил я, не справившись с любопытством, но стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

Алиса на секунду замерла, и я почувствовал, как под моими пальцами её мышцы чуть напряглись.

— Нет, — ответила она, и в её голосе прозвучала странная смесь неловкости и удивления. — Она… проспала.

— Проспала? — переспросил я, не поняв её ответа. — Я же видел её…

— Она хотела приехать вместе утром, но проспала. — Алиса хмыкнула, но в этом хмыканье не было насмешки. Скорее растерянность. — Обычно она всегда встаёт раньше меня. А тут… — она сделала паузу, подбирая слова. — Если честно, я даже не помню, когда она в последний раз так делала. Вчера вот, когда мы вернулись домой, она пошла в душ. И пробыла там очень долго. Я даже начала волноваться — думала, может, ей плохо стало. Но потом она вышла… вся такая расслабленная. И весь вечер была такая… довольная. Даже мечтательная. Улыбалась просто так, без повода.

Я слушал, продолжая работать над её икрой. Пальцы скользили от щиколотки к колену и обратно, но мысли были далеко.

Ого, — пронеслось в голове. — Алису, кажется, понесло. Я не знал, что она вообще умеет так долго и связно говорить… А тут целая история. И, что самое странное, она говорит о матери. Не о тренировке, не о нагрузках, не о коньках — а о матери. Похоже, это её реально волнует.

Я даже на секунду задумался: может, в этом и есть ключ к Алисе?

Может, под всей этой ледяной бронёй скрывается не просто уставшая спортсменка, а девочка, которая всю жизнь пытается соответствовать ожиданиям самой строгой женщины в мире? И, возможно, именно поэтому она сейчас так много говорит — потому что тема матери её действительно цепляет.

Потому что здесь она не просто фигуристка, отчитывающаяся о тренировках. Здесь она — дочь. Сбитая с толку. Обеспокоенная. И, возможно, даже немного напуганная тем, что мама вдруг стала… другой.

— А потом, перед сном, — продолжила Алиса, — … она снова пошла в душ. И опять очень долго не выходила. Я уже уснула, а она так и не вышла. А сегодня утром, когда я уходила на тренировку, она ещё спала. Это так странно. Моя мама, которая обычно встаёт в шесть утра и начинает день с проверки моего расписания, просто спит. И лицо у неё было такое… — она запнулась, подыскивая слово, — … умиротворённое.

Я механически кивнул, хотя она не могла этого видеть.

Два раза в душ? — удивился я. — И каждый раз очень подолгу? А в следствии: расслабленная, довольная, мечтательная и умиротворённая женщина… Млять…

Мозг услужливо подкинул картинку: наш разговор в комнате отдыха. Мои руки на её плечах. Отсутствие бюстгальтера. И её слова: «Вы слишком хорошо слушаете. Опасное сочетание». А потом — «Вы хороший человек, Алексей. Берегите себя». И этот её взгляд… долгий, изучающий, какой-то слишком тёплый для просто благодарности.

Неужели я стал причиной? — пронеслось в голове. — Неужели после нашего разговора она захотела… Млять, да нет, бред. Этого просто не может быть. С чего бы вдруг? Подумаешь, массаж плеч. Подумаешь, пара слов о том, что ей нужно заботиться о себе. И что с того? Невозможно, чтобы… Однако факты… два похода в душ, причем очень долгих. Чё-ё-ёрт… Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Я заставил себя сосредоточиться на работе и перешёл к правой ноге. Алиса, к счастью, лежала лицом вниз и не видела моего выражения.

— А сегодня, — заканчивала она свой рассказ, — точнее сейчас, она сказала, что хочет выпить кофе и подойдет позже.

Кофе? — я похолодел услышав это слово. — Кофе! В комнате отдыха! Где мы со Светой несколько минут назад… Млять! Она же была где-то рядом! Если бы она зашла на пять минут раньше, то увидела бы… то, что видеть ей категорически не стоило. Света на коленях и мой член… Пронесло. Реально пронесло. Если бы она зашла — это был бы конец.

— Ну, может, ей просто нужно было отдохнуть? — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она же много работает. Да и ты тоже. А отдых необходим, так что и ты не забывай делать перерывы.

Алиса чуть повернула голову — насколько позволяла поза, — и я заметил, как уголки её губ дрогнули в чём-то, отдалённо похожем на улыбку.

— Да, наверное, вы правы, — сказала она. — Спасибо. Я сегодня тоже обязательно схожу в душ и побуду там подольше, — добавила она. — Тоже отдохну и расслаблюсь.

Я улыбнулся, представив эту картину: Алиса, стоящая под горячей водой, расслабленная, с закрытыми глазами. А потом в голову услужливо влезло совсем другое воспоминание — прачечная, стиральная машина, её спина, выгнутая дугой, и тихие, сдавленные стоны, которые я случайно услышал в тот вечер.

Хм… как удивительно, — подумал я, продолжая размеренно работать пальцами. — Она ведь тогда… явно мастурбировала. Пускай и не самым откровенным образом. Но теперь, говоря про «побыть в душе подольше», она либо действительно имеет в виду просто воду и отдых, либо намекает…

Нет-нет, это чушь, скорее всего, она просто сама не замечает двусмысленности. А забавно выходит. Она ведь действительно не догадывается, чем там занималась её мама.

А я догадываюсь… и теперь её слова про душ звучат совсем иначе. Хотя… тут два варианта. Либо она ещё недостаточно испорчена, чтобы видеть второй смысл в собственных словах. Либо я уже настолько испорчен, что вижу его даже там, где его нет.

Я склонялся ко второму.

Закончив с ногами, я перешёл к финальной части — шея, плечи, и лёгкий расслабляющий массаж головы. Алиса к тому моменту уже почти не реагировала — только слышалось ровное, глубокое дыхание и редкие, довольные выдохи, когда я надавливал на особенно приятные точки.

Я уже заканчивал, когда в дверь осторожно постучали.

— Извините, — раздался знакомый голос. — Вы уже начали? Могу я войти?

Это была Елена Захарова.

Я поднял глаза и посмотрел на неё. Алиса чуть напряглась под моими пальцами, но промолчала.

— Да, конечно, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально. — Мы почти закончили, но вы можете присутствовать.

Дверь приоткрылась, и Елена вошла — прямая, собранная, но с лёгким, едва заметным румянцем на щеках.

Она бросила взгляд на дочь, на меня и опустилась на стул у стены.

— Продолжайте, — сказала она тихо. — Я просто тут посижу и полю… и посмотрю.

Её щёки тут же залило алым, а пальцы сжали край сумочки так, словно та могла спасти положение. Она торопливо отвела глаза — сначала в пол, потом в окно, куда угодно, лишь бы не на меня.

Я же просто кивнул и вернулся к массажу, чувствуя, как воздух в кабинете сгустился.

Что она там хотела сказать? — пронеслось в голове, пока мои руки замерли на Алисиной спине. — Полюбуюсь? Или…

От догадки к горлу подкатил жар, и я сглотнул. Сердце гулко ударило в грудную клетку, и на секунду я испугался, что Алиса услышит этот стук через мои ладони.

— Да, хорошо, — выдохнул я, заставляя пальцы снова двигаться. Голос прозвучал хрипловато, но профессионально. — Мы почти закончили, но вы можете присутствовать.

Я продолжил поглаживать шею Алисы, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание. Но где-то под рёбрами всё ещё кололо осознание: Елена Захарова только что чуть не призналась в чём-то — вслух.

Ох, Орлов, надо бы тебе сбавить обороты и перестать соблазнять окружающих тебя женщин…