Quod tu es, ego fui; quod ego sum, tu eris.
Тем, кем ты являешься, был я; тем, кем являюсь я, будешь ты.
«Пражский трдельник»
«Дорогие читатели!
Интересной находкой поделился наш постоянный подписчик, ездивший на экскурсию в замок Звиков. У Черной башни его дочь, играя на земле, нашла золотое украшение в виде древней пластины с клинописью. Наш подписчик тут же обратился к кастеляну замка и в полицию. Находку отдали в окружное музейное управление. Место огородили, чтобы прислать специалистов и начать раскопки, так как пластина, по предварительным заключениям, приходится на языческий период культуры бойев.
Это уже второе место за последнюю неделю, где обнаружили древние золотые сокровища, причем там, где их наличие совершенно не предполагалось.
Следим за новостями вместе, друзья.
Ваш Эл Вода».
Перегнувшись через каменный парапет, Эва кричала:
– Элишка!
– Звони 155! И не смей прыгать! – почти приказал Якуб.
Он скинул с себя куртку и сиганул с моста в реку.
Это отрезвило ее, и Эва быстро набрала скорую помощь, затем службу спасателей, объяснила ситуацию и стала ждать.
В стремительном течении черной воды она не видела ни Черновой, ни Ягра. Так прошло долгих пять минут, прежде чем завыли, приближаясь, сирены.
– Якуб! Якуб! Элишка! – снова и снова кричала Эва.
Нужно было прыгнуть за Якубом, но в последний момент она струсила. Только представив, как падает и вода смыкается над головой, Эва запаниковала. После Звикова и хастрмана она не смогла пересилить себя, а теперь, перегнувшись через каменный парапет, вглядывалась в ртутную Влтаву в отчаянной надежде, что вот-вот две головы появятся над поверхностью.
Прибывшие спасатели начали прочесывать местность с воды и с берега в поисках пропавших. Эву посадили в катер, двигавшийся по течению к следующему мосту. Она не верила, что все это происходило с ней, и в то же время чувствовала ответственность за каждую убитую ведьму, словно они были ее родными.
Катер причалил под Чеховым мостом. Якуб как раз пытался поднять Элишку на берег. Облегчение оттого, что они не утонули, теплом прилило к щекам. Эва заерзала на сиденье, желая быстрее оказаться рядом с ними и убедиться, что они оба в порядке.
– Она жива? – Эва не узнала свой дрожащий голос, когда вышла на берег.
Спасатели тем временем перевернули Элишку на спину и начали проводить реанимацию. Чернова была слишком бледной, а Якуб молчал, и на его лице, освещенном прожекторами, застыла скорбная гримаса человека, который проиграл смерти.
Эва ссутулилась и обняла себя руками. Ей хотелось рухнуть на землю и заплакать, чтобы избавиться, исторгнуть из себя эмоции, которые, поднявшись к горлу, душили изнутри. Однако она не стала этого делать. Привычка держать лицо прилипла к ней намертво, поэтому, подавляя весь тот ноющий комок, Эва подошла к Якубу, сидящему в кузове скорой помощи.
Она подождала, пока врачи набросили на него термоплед и осмотрели на предмет травм.
– Ты не ранен? – голос звучал почти нормально. Обыденно. Хотя не было во всем этом ни нормальности, ни обыденности.
– Нет. – Якуб вытер мокрое лицо и посмотрел на Эву с сожалением. – Когда я нашел ее, Чернова не дышала.
Пока Элишку интубировали, прибыли полицейские, и Якуба отозвали в сторону для дачи показаний, а Эва достала из кармана мобильный и набрала дом Фауста.
– Да!
– Элишка прыгнула, – Эва запнулась, но заставила себя говорить дальше: – Она не дышит, но ее реанимируют прямо сейчас.
– Семь кругов ада вам на головы! – ругнулся Баал и бросил трубку.
Что ж. Наверное, они заслужили. Упустить жертву на мосту, когда они прочесывали его целый вечер, – таких неудачников еще нужно поискать.
Спустя долгих пять минут спасателям удалось запустить сердце Черновой, но она не очнулась. Элишку переложили на носилки и унесли в машину скорой помощи. Сказав, что Чернова ближайший из ее родственников, Эва смогла поехать с ней. Отыскав взглядом Якуба, она увидела, что он несколько раз махнул рукой, показывая, что приедет следом.
В университетской клинике Мотол Чернову тут же подхватила дежурная бригада и увезла в реанимационную, на ходу делая непрямой массаж сердца, потому что оно снова остановилось. Эва, нервно проворачивая тонкое кольцо на пальце, присела на скамью возле дверей и приготовилась ждать. Возле этого отделения людей не было вовсе, поэтому, когда в холл ворвался молодой высокий мужчина, она вздрогнула от испуга. Коротко стриженный, широкоплечий, одетый в спортивные штаны и куртку, он обвел взглядом зал и остановился на ней.
– Где она? – требовательно спросил он.
– Вы ее муж? – догадалась Эва. – Элишку увезли в реанимацию минут десять назад.
– Что с ней? Ты видела, что с ней? – грубо оборвал он, но Эва понимала почему, и ее это не задело.
– Она прыгнула с моста. Ран на ней я не видела, но в себя Элишка не приходила.
С безумным взглядом он схватился руками за голову, как человек, который еще толком не осознал, что произошло.
– Я не оставлял ее одну, но заснул где-то на час, а когда проснулся, Элишка исчезла.
– Вас зовут Филипп?
– Фил Митсон, – машинально представился он.
Двери распахнулись, и на пороге показался Якуб. Очевидно, мужчины уже были знакомы, потому что Ягр сначала приветливо кивнул Митсону, а только потом понял, по какому поводу тот здесь.
– Раз вы тут оба, слушайте меня внимательно, – Филипп говорил резко и отрывисто, словно ему не хватало воздуха. – Вам нужно сейчас же ехать в замок Эльц. Мы приедем, когда Элишку можно будет перемещать.
Эва скрестила руки на груди и сначала даже подумала, что ослышалась.
– Что? Нет! Мы остаемся!
Филипп повернулся к Якубу и попытался схватить за грудки, но Ягр скорее машинально, чем умышленно отбросил его руки и отошел в сторону.
– Увози ее! – нетерпеливо повторил Митсон. – Немедленно!
– Эва права, – Якуб на контрасте выглядел уверенно и спокойно. – И нам нужно распутать дело.
Филипп покачал головой, как бы говоря, что не понимает, как можно быть такими тупыми.
– Она что-то сказала? Элишка говорила с вами перед тем, как прыгнуть, или после?
Эва переглянулась с Якубом, но ответила честно:
– Сказала, что я последняя.
Следующая реплика Филиппа застряла у него в горле, потому что он обернулся на звук разъезжающихся дверей реанимационной.
– Кто из вас родственник пани Черновой?
– Я ее муж, – ответил Митсон, замерев в ожидании новостей, – как и Эва с Якубом.
По лицу врача сложно было определить, что он скажет.
– Нам удалось запустить сердце, но пани Чернова еще в критическом состоянии.
– Я могу ее увидеть?
– Пока нет. Ожидайте. Следующие два часа будут решающими. – Врач развернулся и ушел обратно за раздвижные двери, а Филипп обратился к ним.
– Уезжайте немедленно! – В его злом голосе Эве послышалось что-то звериное, что-то, заставившее ее непроизвольно сделать шаг назад.
– Позвонишь нам, когда будут новости? – спросил Якуб.
– Да, – процедил Митсон и, больше на них не глядя, уселся на скамью.
Они покинули больницу, но как только оказались в машине, Эва повернулась к Якубу.
– Мы остаемся.
Якуб поджал губы, и она поняла, что он колеблется.
– Давай узнаем, что скажет Баал, – дипломатично предложил он.
– Баал? – Эва хохотнула. – Древнее существо, которое не покидает дом Фауста? Что он может знать?
– Мы оба не вполне адекватно оцениваем обстановку. Я не хочу, чтобы ты погибла, поэтому нам нужно чье-то третье, здравое мнение.
– Я-то неадекватно оцениваю? – сердито протянула она, но Якуб продолжил:
– Как, впрочем, и всегда. Твой журналистский азарт может тебя погубить. Когда ты ищешь правду, то забываешь об осторожности.
– Иначе я бы не стала хорошим журналистом, – бросила она без ложной скромности. Эва знала, в чем она хороша. – Мы останемся! Нужно поймать мороуса на живца.
– Нет, Эва. Мы сейчас быстро заедем за вещами – и в путь. Ты же слышала Чернову – ты следующая.
Эва понимала, что он прав и надо бы уехать от опасности, но то, как погибали девушки, так походило на мамину смерть, которую все считали суицидом. Все, кроме Эвы.
– Послушай, Якуб, – она заговорила своим ядовитым «фирменным» голосом, к которому прибегала, когда хотела спрятать эмоции. – Я осознаю опасность, правда. Но есть важная причина, почему нужно остаться.
– И какая же? – спросил он.
Эва не хотела говорить, но подумала: «Какого черта!» и ответила:
– Моя мать умерла так же, как эти девушки.
Якуб неверяще посмотрел на нее, но тут же отвернулся, чуть не проворонив нужный поворот. Они доехали до площади и припарковались. В особняке Фауста не светилось ни одно окно, что заставило их недоуменно переглянуться и поскорее выбраться из машины. На пороге дома уже стоял Баал с двумя сумками, в одной из которых Эва узнала свою.
– Езжайте в замок Эльц, сейчас же.
Обычно ничего не выражающее лицо Баала было напряженным, и Эва отметила про себя, что так он выглядит человечнее, чем когда-либо. Однако это не дало необходимых ей ответов.
– Нет, – отрезала она. – Нам нужно поймать эту тварь.
Баал резко выбросил руку вперед, схватил за плечо и втащил ее внутрь дома. Эва не успела испугаться, к тому же она слышала, что Якуб шагнул вслед за ними.
– Отпусти! – Она попыталась вырваться из его хватки.
– Вы едете сейчас же. – Баал посмотрел на Якуба. – Не давай ей спать. Совсем. Кофе, энергетики, таблетки кофеина. Все сгодится. – Он снова посмотрел на Эву: – А ты разве не понимаешь? Мороус последует за тобой, куда бы ты ни отправилась.
– Что? Но…
– В ведьмовском замке вам будет проще вычислить его – это раз. И второе: место и старая ведьма помогут тебе с твоим неверием в собственную силу.
Баал замолчал и порылся в карманах:
– Держи. Так быстрее. – Он протянул Якубу ключи от «Порше», судя по надписи на брелке.
Эва удивилась, что у привязанного к дому демона есть авто, но не стала спрашивать. Странная внезапная тяжесть давила на грудь. Она ощутила такую физическую усталость, какой не было с тех лет, когда Эва подростком ездила работать во фруктовые сады, чтобы как-то выжить.
– Расскажи мне, – попросил Якуб, когда они покинули черту города, мчась в ночи.
Ей не было нужды уточнять о чем, она поняла и хотела поделиться. Боль прошлого сидела в ней, крепко зацепившись за внутренности, словно огромный рыболовный крючок. Никогда и никому Эва не изливала душу. Всегда это оказывались не те люди и неподходящее время.
Она откашлялась, прогоняя внезапный спазм в горле, и начала:
– Ребенком я все время восторгалась маминой красотой. У нее были яркие медные волосы и зеленые глаза с карими крапинками. Она часто улыбалась, и в уголках глаз у нее появлялись такие смешливые морщинки. Каролина Водичкова работала в пражском доме писателей. Была управляющей и наставником для молодых дарований.
Эве было десять, когда у матери появились странности. Все началось с кошмаров. Их двухкомнатная квартира ночами превращалась в место, которое пугало Эву до мурашек.
Каролине снились дурные сны. Они были настолько реалистичными, что она дико кричала и захлебывалась истерикой. Наутро мать сама на себя не походила: лицо словно за ночь старело, тускнело, и она волей-неволей срывалась на дочери. Эве доставалось за все: за дождь за окном, за то, что сегодня выходной и она не пойдет в школу, за то, что спросила, почему мама кричит во сне.
Это продолжалось всего неделю, но Эве казалось, что месяц. В понедельник Каролина Водичкова не сдержалась и отвесила девочке оплеуху за то, что та не сразу захотела ночью вставать с кровати.
Несправедливая пощечина горела на щеке унижением и болью.
– Идем! – упрямо повторяла мать, таща ее за порог.
– Мам! Ночь сейчас! Мне утром в школу. Я спать хочу.
– Закрой рот и идем! – прикрикнула Каролина и буквально потащила Эву за собой.
Ночные улицы встретили их мрачным холодом, дождем и пьяными прохожими, которые свистели вслед Каролине. Она шла по осенней Праге в одной ночной рубашке до колен и босая, в то время как Эва едва успела натянуть куртку на пижаму и обуть домашние тапочки.
Эва кривилась от стыда за мать, от чужих окриков, не понимая, зачем и – главное – куда они идут.
– Мама! – она снова попробовала позвать Каролину. – Мам! Холодно! Давай вернемся домой. Пожалуйста!
– Меня ждут. Нас ждут, – словно заученно повторила Каролина. Ее руки были теплыми, точно ночной холод не коснулся ни ее тела, ни ее сознания, в то время как Эву била дрожь.
Миновав пять кварталов, Каролина все так же вела дочь за руку к одной ей известной цели. Эва жалась к матери и время от времени просила вернуться домой.
Они прошли еще два перекрестка и остановились. Нусельский мост в такой час был пуст и безлюден, даже редкие машины не нарушали его покой. Пошел дождь, сначала редкими, осторожными каплями падая на лицо Эвы, но спустя несколько секунд обрушившийся тяжелым ливнем. Шелковая ночная рубашка Каролины вмиг промокла и облепила ее тело, словно вторая кожа. Волосы гладкими рыжими змеями струились по спине. Эве бы переживать за мамино здоровье, но единственное, о чем она думала, так это о стыде за Каролину. О том, что их увидят в таком состоянии и, возможно, кто-то позвонит в полицию или вызовет психиатрическую помощь.
– Мам! – протянула Эва. – Ну мам, пожалуйста! Пойдем домой!
Каролина даже не посмотрела на дочь, но хватка ее горячих пальцев усилилась настолько, что как Эва ни пыталась, не могла высвободить руку.
– Мамочка! Мам! Отпусти! Я пойду домой. Я хочу домой! Мамочка! – просила Эва и поняла, что плачет. Слезы, смешиваясь с дождем, застилали глаза, и она практически ничего не видела.
Спустя пару минут ускоренного шага они остановились. Каролина взялась правой рукой за перила, а левой так и держала Эву. Ветер предупреждающе рванул мокрую ночную рубашку, бесстыдно оголяя ноги до самых бедер. Каролина, казалось, уже не слышала ни ветра, ни умоляющего голоса дочери.
Мост поскрипывал, будто знал, зачем они сюда пришли. Из-за дождя Эва не видела дома внизу, лишь серые пугающие очертания.
Каролина перекинула ногу через перила, и тут Эва начала тянуть ее на себя.
– Мама! Мама, нет! – испуганно шептала она. Ей бы закричать, позвать на помощь, но Эва забыла об окружающем мире, ей казалось, что они с мамой остались только вдвоем.
Каролина обернулась и дернула руку вместе с Эвой, та сделала то же самое, но в свою сторону и намного слабее. Губы девочки задрожали, глаза были полны страха, но слезы еще не пришли, она не до конца понимала происходящее. Мать отпустила ее ладошку и перекинула вторую ногу за перила, встав на парапет. Она отрезала себя от дочери, от возможности вернуться, от всего мира.
Каролина улыбнулась – той страшной, чересчур спокойной улыбкой, которую Эва запомнила на всю жизнь.
– Мама, нет! Не надо! – закричала что есть силы маленькая Эва, наконец осознав, что сейчас произойдет.
Она бросилась вперед, намереваясь схватиться за руку, или ногу, или подол ночной рубашки, но опоздала. Каролина уже падала, растворяясь в черном влажном воздухе.
Гул дождя перебила исступленно запищавшая где-то внизу сигнализация авто, когда тело Каролины Водичковой упало на него. Так же исступленно кричала Эва, сжимая в кулак ладошку, еще хранящую прикосновения мамы. Она стояла на Нусельском мосту, и рядом были лишь одиночество и ужас, которые отныне останутся с ней надолго.
Эва так и стояла, уставившись на пустое место, где еще мгновение назад была мама. В голове стало тихо. Странно тихо, как будто кто-то выключил мир. Звук ее собственного дыхания казался чужим и надломленным.
«Это не сон? Почему она… Почему она ушла?.. Я же здесь. Я же рядом. Я же…»
Ноги дрожали. Холод пробирался сквозь куртку. Но Эва не двигалась.
Прохожие появились не сразу. Сначала мужчина, потом женщина. Кто-то ее позвал. Кто-то подбежал. Ее обняли, согрели, закутали в плед. Задавали вопросы, говорили что-то успокаивающее, но она их не слышала. Она стояла внутри себя, за стеной, глядя вниз, где лежала мама.
С этого дня в ней что-то изменилось.
Эву забрали в тот же вечер. Плед пах чужими духами и стиральным порошком. В машине социального работника она всю дорогу плакала. Тихо и беззвучно, с трясущимися плечами.
Прошло две недели, прежде чем Эву отвезли к новой семье. Дом стоял на окраине города, за штакетником, с аккуратным садом и собакой, которая залаяла, но тут же поджала хвост, уткнувшись в ее руку, будто почувствовала, что девочка совсем другая.
Приемная мать, Мария, была доброй. Она неловко улыбалась, когда смотрела на нее, но не дотрагивалась, словно боялась. Приемного отца, Индры, почти никогда не было дома, но в редкие моменты его выходных он старался рассмешить Эву и почитать ей что-то, на его взгляд, интересное. Они не были плохими. Просто не были ее.
В детской комнате, окрашенной в нежно-розовый и заставленной игрушками, которых она не касалась, Эва прожила пять лет. Ночами она просыпалась от стука в груди, будто сердце не билось, а падало. Мама снилась редко. А когда снилась, всегда стояла на перилах. Молчала. Смотрела. А затем прыгала. И каждый раз пытаясь, Эва не могла ее спасти.
Иногда Мария заговаривала с ней.
– Ты можешь рассказать мне, если хочешь.
Эва не хотела. Что толку говорить, если это не вернет маму? Если никто не поймет, что она тогда чувствовала. Что все было слишком внезапно. Что она виновата, ведь не смогла остановить маму. Что последние часы, проведенные с Каролиной, она почти ненавидела ее за ночное пробуждение, за ходьбу по холодным улицам, за проклятую ночную рубашку.
С годами она научилась притворно улыбаться и быть боевой. Одноклассники ее не дразнили, а обходили стороной. В ней всегда было что-то отстраненное.
Эва помнила, как однажды подслушала разговор Индры и Марии:
– У Эвы глаза как у взрослой. Она все видела.
К пятнадцатилетию Эвы Индра умер от разбившего его инсульта. Им с Марией пришлось тяжело и голодно. После смерти мужа приемная мать быстро угасла и заболела. Несовершеннолетняя Эва работала на полях, в садах, ходила убираться в отелях, чтобы прокормить себя и ее. Дом они продали и перебрались в родную квартиру Водичковой.
В те года Эва полюбила сочинять истории, в которых не было голодной жизни и тяжелой работы. Поэтому после школы ее выбор пал на Карлов университет и факультет журналистики. Когда Эве исполнилось девятнадцать, умерла и Мария.
Рассказывая, Эва не замечала, что плачет, но, закончив, ощутила влагу на щеках.
– Мне жаль, – тихо сказал Якуб. – Мне очень жаль.
Она смотрела на побелевшие костяшки пальцев, держащие руль, но не могла заставить себя взглянуть на его лицо.
Ночной автобан заполняли легковые машины, а грузовые спали в отбойниках. Эва зябко поежилась и плотнее закуталась в наброшенный на плечи свитер. Спать не хотелось, хотя мысль о том, что ей-то всего и надо, что закрыть глаза и сдаться, влекла. Разве не этого она хотела, каждую годовщину приходя на Нусельский мост?
Только то время прошло. Эва любила жизнь и честно призналась себе, что в какой-то извращенной мере полюбила и эту работу, позволявшую ходить по самому краю.
– Теперь ты думаешь о том же, что и я?
– О том, что твоя мать была ведьмой и ее преследовал мороус? – вопросом на вопрос ответил Якуб.
Что-то было в его голосе. Сочувствие? Да, но было что-то еще. Понимание? Что она вообще знала о Якубе?
Думая об этом, она ровным тоном ответила на его вопрос:
– Думаю, да. Всю жизнь я считала, что у нее была затяжная депрессия или помешательство, но текущее дело слишком похоже на то, что изменило мою жизнь. И сейчас мне кажется, если я доеду до замка Эльц, моя жизнь снова сделает кувырок. Понимаешь?
– Понимаю, – кивнул Якуб. – Ты боишься. – Эва и правда боялась, поэтому промолчала, а он продолжил: – Я буду рядом и прикрою тебя, слышишь?
Сказанное им обволокло Эву, словно самые нежные объятия. Якуб не делал попыток сблизиться или как-то показать, что она ему нравится. Хотя иногда Эва готова была поклясться, что в его взгляде читалась заинтересованность.
Она молча кивнула, не уверенная в том, что Якуб это увидел в темном салоне машины. Эва опустила голову и тут же боковым зрением заметила сотни фигур на дороге. Они стояли, смотрели, и не было им числа. Только Эва уже не боялась. Губы сложились в улыбку, которую она мысленно адресовала всем им, тем, кто теперь будет с ней всегда. Ведь больше она не одинока.
– Заедем на заправку, – указала Эва на монитор с навигатором, в котором высветилась ближайшая станция.
Якуб тут же включил поворотник и сбросил скорость. Часы на приборной панели показывали три ночи. До места прибытия ехать еще часа четыре, итого около восьми утра или раньше они должны добраться до замка.
Эва не сказала ему, как устала и как хочет спать, но, пока он заправлял «Порше», предупредила, что идет в дамскую комнату. Она подождала около туалета минут пять, пока из него не вышла девушка с оливковой кожей и яркими зелеными глазами, блеснувшими за узкими стеклами очков.
«Прямо девушка-змея», – подумала Эва. Они вежливо улыбнулись друг другу, как часто делают это незнакомые люди, попавшие в одно помещение, и тут же разошлись в разные стороны.
Сделав свои дела, она мыла в горячей воде руки и, казалось, всего на секунду прикрыла глаза, но тут же ощутила резкую боль и вынырнула из полудремы. В зеркале отражалась все еще она, но кожу в районе правой ключицы жгло, поэтому Эва оттянула воротник, чтобы увидеть свежий укус, меткой алеющий на коже. Мостов здесь не было, и эта мысль, мелькнувшая в голове, принесла секундное облегчение, однако что-то с ней стало не так. Нахлынувший разом пессимизм усугубился до такой степени, что Эве нестерпимо захотелось выйти на автобан и стать добычей какого-нибудь тяжеловоза. Просто сделать шагов десять навстречу концу – и все. Никаких мук совести из-за того, что она дала упасть матери и всем тем девушкам, которые в последние дни прыгали с мостов в Праге. Никакого сожаления, чувства вины и поисков. Просто закончить все.
Как загипнотизированная этим желанием, она повернулась и вышла из уборной, миновала ожидавшего у кассы высокого мужчину с глазами цвета тумана.
Якуб. Это Якуб.
Воспоминания об их работе и о том, как он вытащил ее из воды, спасая от хастрмана, прорвались в ее разум. Эва заставила себя остановиться у кофемата и терпеливо подождать, пока ей выдадут порцию тройного эспрессо.
Якуб подошел и протянул еще один картонный стакан с кофе, только уже с латте.
– Запей горечь, – посоветовал он, проследив, как она опрокидывает в себя эспрессо, словно это не кофе, а как минимум водка. По какой-то даже ей самой непонятной причине Эва не сказала ни о новом укусе, ни о том, что чуть не бросилась под колеса машины, чтобы умереть.
Оставшийся путь до замка они провели в разговорах о мороусе.
– Я не знаю, кого мы встретим в этом замке, – горячилась Эва, – но когда мы поймаем мура, нужно звонить Фаусту и требовать ответов. Шесть жертв в Звикове, почти шесть в Праге и… – она резко замолчала.
Якуб встревоженно посмотрел на нее.
– Наше первое дело в Лукове? Не хочешь же ты сказать?..
– Как бы странно это ни звучало, но тел тоже было шесть, – констатировала Эва и посмотрела на профиль Якуба, подсвечиваемый приборной панелью, а оттого кажущийся немного зловещим и, как ни странно, притягательным.
– Может, совпадение?
– Помнишь, хастрман сказал, что сломал первый порог, – добавила она.
– Ты веришь изворотливому монстру? – хмыкнул Якуб.
– Он умирал, ему не было нужды лгать.
Якуб свернул с трассы на проселочную дорогу, и, казалось, их сразу поглотил черный ночной лес. Вековые дубы и ели нависали над дорогой, скрывая небо. Эве почудилось, что они въехали в совершенно иной мир, отгороженный от обычного. Она никогда не бывала на севере Германии, путешествуя в основном по Баварии. Яркости фар не хватало, чтобы хоть немного разогнать непроглядный мрак, оберегавший замок Эльц. Как говорила мама, самый темный час – перед рассветом.
Якуб затормозил возле парковки для туристов.
– Оставим машину здесь, – негромко сказал он. – Честно говоря, место навевает жуть.
– А мне нравится, – возразила Эва и вышла из авто. Воздух, наполненный ароматами хвои, влажного мха и недавнего дождя, бодрил и словно бы придавал сил.
Сквозь деревья справа от них слабо, но виднелся свет замковых окон, на который они пошли как на ориентир.
За очертаниями замка уже занимался рассвет, и черное небо размывали серые краски.
По обе стороны узкой засыпанной гравием тропы в землю вогнали колья с человеческий рост, причем совсем недавно, о чем свидетельствовал насыщенный запах древесины.
– А вот это уже выглядит странно. – Эва поежилась то ли от вида кольев вдоль дороги, то ли от октябрьской прохлады.
– Может, так они к Хэллоуину готовятся, – предположил Якуб.
Спустя минут пять перед ними открылась мощеная мостовая. По обе стороны внизу росли деревья, густые кроны которых, подсвечиваемые замком, напоминали старое золото. Строение впереди выглядело сказочно и в то же время пугающе. Темные каменные стены, тянущиеся прямо из скалы, пронизывали десятки желтых маленьких окон, похожих на кошачьи глаза. Когда они подошли еще ближе, Эве показалось, что весь замок состоял из дымящих башен, плотно сдвинутых друг к другу. Они миновали каменную арку, которая когда-то давно была воротами, и увидели, что рядом с огромной входной дверью кто-то стоял.
Их встречали.
– Здравствуй, Эва, – на немецком приветствовал ее пожилой мужчина в старомодном костюме. – Здравствуйте, Якуб Ягр. Пойдемте, вас заждались.
Незнакомец был среднего роста, с пышными седыми усами и бритой наголо головой. Он распахнул двери, и на них дохнуло теплом, ароматом печеных яблок и забытым для Эвы ощущением возвращения домой.
Мужчина прошел в дверную арку, но ни Эва, ни Якуб не двинулись с места.
– Простите, а кто вы? Как к вам обращаться? – спросил Ягр.
– Можете называть меня граф Эльц, – невозмутимо ответил мужчина, даже не обернувшись.
Им ничего другого не оставалось, как последовать за графом. Внутри здания было сумрачно, на стенах, увешанных многочисленными светильниками, горели всего несколько ламп. Они прошли просторный холл, от которого тянулось несколько коридоров, отсюда же брали начало шесть узких винтовых лестниц, и достигли стеклянной двери, за которой угадывались очертания внутреннего двора.
Граф Эльц остановился и толкнул створку.
– Идите, Эва.
Только она прошла в стеклянную арку, как услышала за спиной строгий тон:
– Нет, Якуб. Вам придется остаться в замке.
– Я иду с Эвой, – прозвучало твердо от напарника.
– Мужчинам туда нельзя. Пойдемте, выпьем чего-то горячительного.
Зимний сад внутреннего двора был так же стар, как и замок, однако о нем заботились. Стеклянные панели недавно реставрировали и вымыли от пыли, краску на опорах обновили, а каменная кладка на полу и вовсе казалась только что сделанной. Здесь росли деревья, травы и кустарники. Кое-какие выглядели знакомо, но большинство – нет. Она никогда не интересовалась растениями, разве что это порой требовалось для очередной статьи.
Стеклянная дверь закрылась, отсекая от нее голоса мужчин, но Эва не обернулась, потому что фигура, сидящая у колодца посреди внутреннего двора, захватила все ее внимание.
Это была женщина, которая явно привыкла командовать, – об этом говорили ее царственная поза, наклон головы и властность в затуманенном взгляде. Абсолютно седые волосы ничуть не портили ее гладкого лица. Лишь глаза выдавали возраст: цепкие, видевшие многое, все понимающие. Ее фигуру скрывала накинутая на плечи объемная шаль, видны были изящные кисти рук, полностью покрытые татуировками непонятных символов и знаков. Эва подумала, что перед ней графиня Эльц, и не ошиблась.
– Приветствую, Эва, – низкий голос с легкой хрипотцой подействовал успокаивающе. – Меня зовут Марго Эльц.
Эва хотела сказать, что ей очень приятно, но вместо этого ее губы, подчиняясь чужой воле, произнесли:
– Я в опасности, я не доверяю вам и не понимаю, что это за место.
Марго внимательно наблюдала за эмоциями на лице Эвы, но затем, словно бы вспомнив о приличиях, заставила себя улыбнуться.
– Я знаю, Эва. Подойди ко мне.
Она скрипнула зубами, но послушалась. Марго тут же цепко схватила ее за руку, и ей пришлось присесть рядом.
– Посмотрим, – начала она, тут же отпустила руку Эвы и вперила в нее немигающий взгляд.
– Что там? – непроизвольно прошептала Эва.
– Не может быть, – пробормотала Марго и выудила откуда-то из глубин шали черный мешочек с золотыми завязками-тесемками.
– Не двигайся, девочка, – шепнула ведьма, не поднимая глаз. – Они сами выберут тебя.
Марго потрясла мешочек в руке, затем открыла и высыпала прямо на пол перед ними гальку. Гладкие черные камни небольшого размера, на которых были нарисованы руны, ударились о мощеную поверхность, но не разлетелись в разные стороны, а выстроились в ряд. Слева ближе к Эве лежал камень с руной в виде перевернутой чаши. Следующая руна напоминала покосившийся крест, за ней лежала похожая то ли на короткую стрелу, то ли на топор. Последней лежала вертикальная черта. Пятый черный камень упал над этим рядом, демонстрируя перевернутый птичий след[30].
– Видишь? – Ведьма ткнула в них костлявым пальцем. – Жребий. Нужда. Удар. Лед.
Она говорила почти беззвучно, и слова падали на камни, будто капли крови.
Изумление, которое прочла Эва на ее лице, испугало и одновременно с этим разозлило.
– Что? – она наклонилась, нетерпеливо повторила свой вопрос и добавила: – Я не знаю значения рун.
Марго перевела взгляд с камней на нее:
– Мороус уже в замке и приехал сюда с тобой.
Эва отшатнулась и покачала головой. Тяжесть в руках и ногах не давала встать и бежать отсюда обратно в Прагу.
– Не может быть! – возразила она. – Исключено.
– Ты же приехала не одна, – констатировала Марго.
– Это не может быть Якуб! – отрезала Эва, а про себя подумала: «Или может? Вспомни, был ли он рядом, когда происходили нападения?»