Для христианина любой предмет, связанный с Иисусом, – реликвия, а его кровь – особенно. «Кровь есть совершенно особая субстанция, которая замечательна тем, что в ней соединяется душевное и вещественное, живое и неживое естество, животная душа и тело, – писал отец Сергий Булгаков. – Она посредствует между духом и телом, духовным и материальным бытием как живая связь их. Кровь, хотя есть лишь особая жидкость, принадлежащая физическому миру, но она же таит загадку жизни, содержит в себе душу тела, ее животную энтелехию».

Именно из-за этой очевидной (особенно для средневекового европейца) связи между кровью и душой примерно с XIII века центральными образами для поклонения Иисусу стали его бичевание, путь на Голгофу и Распятие – «страсти», страдания. Сцену Распятия зачастую изображали с потоками крови, которую собирали в чаши скорбящие ангелы, а одним из важнейших иконографических изображений стало «Vir dolorum» («Муж скорбей»): израненный Иисус в окружении орудий пыток: тернового венца, гвоздей и молотка, губки с уксусом и копья, пронзившего его сердце. В эпоху Высокого Средневековья (XI–XIV вв.) изображения становятся более кровавыми и даже натуралистическими, особенно в северном искусстве. Появляются первые случаи стигматизации: когда на руках и ногах верующих как будто из ниоткуда возникают кровоточащие раны, как у распятого Христа. Стигматы (правда, не кровоточащие) были у известной нам Екатерины Сиенской, например. Но впервые они появились в 1224 году у будущего святого Франциска Ассизского (1181 или 1182–1226): во время молитвы на горе Верне в видении ему явился ангел, который пятью лучами света иссек стигматы на месте пяти ран Христа – ладонях, ступнях и в боку.

Православие, говорит архимандрит Савва (Мажуко), относится к таким проявлениям очень осторожно, а многие богословы так и вовсе называют «прелестью» – самообманом: «То есть человек сам себя таким образом взвинтил, наэлектризовал. Возможно, сам нанес себе раны. Может быть, и так, но я не берусь здесь судить, потому что Франциск – удивительный человек абсолютно. Он очень близок по стилю своей жизни к русским святым. Это удивительно – он очень русский. Но именно к этому факту его биографии относятся предельно осторожно. В церкви это не приветствуется. Хотя со стороны кажется, что все экзальтированные, но – ничего подобного. Любой приходской священник, если вдруг увидит, что кто-то начинает «слишком», как ему кажется, «духовно расти», действует по старинному монашескому принципу: если ты увидел послушника, возносящегося на небо, схвати его за ногу и ударь об землю. Обычно так и происходит. Поэтому стигматы – нет, это что-то очень подозрительное».