Глава 9. Елизавета

Глава 9. Елизавета

Есть женщины, которые входят в помещение и сразу заполняют его собой не громкостью, не суетой и даже не красотой, а качеством присутствия. Именно такой была Елизавета Дорохова. Высокая, идеально собранная, в светлом пальто, тонких кожаных перчатках и с тем самым выражением лица, какое бывает у женщин, давно научившихся жить так, будто мир обязан держать спину ровно в их присутствии.

Когда-то я её почти любила.

Не как мать — у меня была своя. Но как женщину, на которую хотелось равняться. Елизавета Сергеевна всегда производила впечатление человека другой породы: спокойная, ухоженная, с мягким голосом и умением не унизить тебя впрямую, даже если уже давно всё решила за твоей спиной. Пока я была женой её сына, мне казалось, что она искренне ко мне расположена. Мы пили чай на её кухне, обсуждали ткани, книги, выставки, рецепты запечённой рыбы и отпускные маршруты. Она называла меня «умной девочкой» и осторожно поправляла мою чёлку, если та выбивалась из прически. Именно такие женщины опаснее открытых врагов: пока ты принимаешь их тепло за настоящее, они успевают выучить, где у тебя самые тонкие места.

Сейчас она стояла в дверях моей студии и смотрела на меня взглядом, в котором было слишком много сожаления и слишком мало неожиданности.

— Максим, — произнесла она после короткой паузы, заметив сына. — Ты тоже здесь.

— Мама, — ответил он глухо.

Ни капли тепла. Ни удивления. Только усталость. Значит, он уже знал, что она может появиться.

Я выпрямилась.

— Зачем вы пришли?

Елизавета сняла перчатки медленно, без суеты, как будто зашла не в чужую студию в разгар скандала, а к хорошим знакомым на чай.

— Поговорить, Вера.

— Со мной или вместо меня?

Её взгляд на миг стал внимательнее.

— Всё такая же острая.

— А вы всё такая же своевременная.

Максим шагнул чуть ближе ко мне, и я тут же это почувствовала боком, кожей, нервами. Не прикосновение. Сам факт его присутствия рядом. Удивительно, как после всего между нами тело всё равно мгновенно считывало дистанцию.

— Мама, если ты пришла по просьбе Астафьевых…

— Я пришла не по их просьбе, — перебила она мягко, но твёрдо. — Я пришла потому, что мой сын в очередной раз разрушает собственную жизнь, а заодно и жизнь женщины, которая этого не заслужила.

— Вы бы уточнили, о какой именно женщине речь, — не удержалась я. — В последнее время он испортил многим.

На секунду в её глазах вспыхнуло что-то вроде боли. Но только на секунду.

— Ты права, — сказала она. — И именно поэтому я здесь.

Я молчала. Максим тоже. В студии повисло напряжение, натянутое, как леска.

— Можно присесть? — спросила Елизавета.

— Если вам от этого будет легче говорить неправду, конечно.

— Вера, — тихо окликнул Максим.

— Не надо. Пусть говорит.

Елизавета села в кресло у стола для консультаций, положила сумку на колени и посмотрела на меня так пристально, будто искала в моём лице не только злость, но и ту прежнюю Веру, которую когда-то привечала у себя дома. Не найдёт.

— Я знаю о беременности, — произнесла она.

Я коротко усмехнулась.

— Какая насыщенная у меня неделя. Все всё знают.

— И знаю о том, что сделал Глеб.

— Тогда вы понимаете, что дипломатия здесь уже неуместна.

— Понимаю. Но и истерика ничего не даст.

— А кто здесь истерит? Пока что только богатые люди по очереди приходят объяснить мне, как правильно пережить собственное унижение.

Максим прикрыл глаза, будто я ударила и его тоже. А Елизавета, напротив, осталась совершенно спокойной.

— Я не собираюсь тебя унижать.

— А что собираетесь? Просить молчать ради карьеры сына?

— Нет.

Вот это было неожиданно.

Я прищурилась.

— Тогда?

Елизавета перевела взгляд на Максима.

— Я собираюсь сказать то, что, возможно, должна была сказать ему много раньше.

Он напрягся.

— Не надо.

— Надо, Максим. Ты уже достаточно раз уговаривал себя, что ещё чуть-чуть — и станет удобнее, яснее, правильнее. Не стало.

Она снова посмотрела на меня.

— Вера, я не буду просить тебя простить его. Это было бы неприлично. И не стану делать вид, что мой сын запутался без злого умысла. Он струсил. Ему предложили большую жизнь, большую поддержку, большие возможности — и он решил, что может сохранить всё сразу. Тебя, карьеру, благосклонность Астафьевых, красивое лицо перед окружающими. Так не бывает.

Я слушала молча. Где-то внутри поднималась ледяная горечь. Слишком поздняя честность всегда похожа на издевательство.

— Вы знали? — спросила я прямо. — О том, что между ним и Никой что-то началось ещё до развода?

Елизавета выдержала мой взгляд.

— Да.

У меня внутри что-то провалилось.

Вот и всё.

Конец даже тем обломкам уважения, которые, видимо, ещё где-то бессознательно доживали.

— Боже, — выдохнула я. — Вы знали.

— Знала не всё. Но достаточно, чтобы понять: он идёт не туда.

— И молчали.

— Да.

— Почему?

Её губы дрогнули.

— Потому что тоже струсила.

Смешно. Как много вокруг оказалось людей, способных назвать своё предательство красивым словом «страх».

— Нет, Елизавета Сергеевна, — сказала я тихо. — Это не страх. Это выбор. Вы ведь не под дулом пистолета молчали. Вы просто решили, что моё счастье не стоит конфликта с сыном и его будущим.

— Возможно, и так.

— Возможно? — у меня даже голос стал тише от злости. — Вы сидели со мной за одним столом, улыбались, обнимали меня, спрашивали, когда мы с Максимом подумаем о ребёнке, и при этом уже знали, что ваш сын готовит мне нож в спину?

Максим резко отвернулся. А я вдруг поняла, что сейчас мне больнее от неё, чем от него. От мужчины ждёшь слабости. От женщины, которая гладила тебя по голове, — нет.

— Прости, — произнесла Елизавета.

— Нет. Это слово уже занято.

В этот момент в студию вошёл Артём Савин.

Высокий, тёмноволосый, в графитовом пальто, с жёстким усталым лицом человека, который не любит тратить время на лишние церемонии. Он окинул взглядом меня, Максима, Елизавету и стопку документов на столе, после чего медленно закрыл за собой дверь.

— Похоже, я пришёл на семейный совет, — сухо заметил он.

— Скорее на раскопки, — ответила я.

Артём подошёл, пожал мне руку и чуть дольше положенного задержал взгляд на моём лице. Наверное, увидел то, что я сама уже чувствовала — я на пределе.

— Вы в порядке?

— Нет. Но пока функционирую.

— Уже неплохо.

Он повернулся к остальным.

— Артём Савин. Адвокат Веры Андреевны. Прошу всех, кто не имеет отношения к защите её интересов, либо формулировать цель визита чётко, либо не мешать.

Елизавета поднялась.

— Я уже всё сказала.

— Тогда прекрасно, — кивнул Артём. — Потому что дальше говорить будем мы.

Она посмотрела на меня ещё раз. Долго. Почти с печалью.

— Вера, если понадобится помощь не от моего сына, а лично от меня, позвони.

— Поздно, — ответила я.

Она кивнула. И ушла.

Максим остался.

Артём разложил документы и, даже не сняв пальто, перешёл к делу:

— Так. Теперь быстро и без эмоций. Кто первым полез?

— Глеб Астафьев, — ответила я. — Через аренду, поставщиков, корпоративный заказ и, вероятно, проверку.

— Хорошо. Значит, схема классическая. Давление через среду. Есть письма, записи разговоров, сканы, свидетели?

— Что-то есть.

— Будет больше, — сказал он спокойно. — Они самоуверенные. Такие всегда ошибаются в деталях.

Максим шагнул ближе.

— Я могу дать контакты компаний-прокладок, через которые шли сделки. И людей, связанных с юротделом Астафьева.

Артём поднял на него взгляд.

— А вы, простите?

— Максим Дорохов.

Пауза.

Очень короткая. Но насыщенная.

— Бывший муж? — уточнил Артём.

— Да.

— И нынешний источник проблемы?

— Тоже.

Савин кивнул без тени удивления.

— Тогда либо вы сейчас работаете на стороне Веры Андреевны без игр и недомолвок, либо исчезаете из процесса. Второй предательский манёвр я в таком деле не обслуживаю.

Максим выдержал взгляд.

— Я на её стороне.

— Поздновато, но принимается, — сухо бросил Артём и повернулся ко мне. — Вера, главное сейчас — не сыпаться эмоционально. Вы беременны, значит, любая их стратегия будет строиться на том, чтобы раскачать вас быстрее, чем мы соберём правовую позицию. Поэтому первое правило: никаких личных встреч без меня или свидетелей. Второе: всё только письменно. Третье: фиксируем ущерб и собираем доказательства системного давления.

— А если они полезут через клевету? — спросила я.

— Полезут, — спокойно ответил он. — Значит, будем встречать.

Я впервые за всё утро почувствовала не просто злость, а направление.

Да.

Вот оно.

Не метаться. Не плакать. Не уговаривать. Не надеяться на остатки совести у людей, которые давно всё решили за счёт других.

Бороться.

---