Глава 7. Невеста на пороге

Глава 7. Невеста на пороге

Я открыла дверь сама, прежде чем Максим успел меня остановить. Возможно, это было глупо. Возможно, опасно. Но в ту секунду мной двигало не благоразумие. Ярость. Упрямая, голодная, беременная ярость женщины, которую слишком долго пытались оттеснить в угол.

Ника стояла на пороге в светлом кашемировом пальто, с идеально уложенными волосами, безупречным макияжем и глазами, в которых уже не было ни капли той холодной светской вежливости, с какой она ещё вчера сидела напротив меня в ресторане. Сейчас в ней была только взбешённая собственница.

Она оттолкнула меня плечом и вошла без приглашения.

— Как трогательно, — бросила, увидев Максима в моей прихожей. — Семейный совет?

— Выйди, — произнёс он.

— Я? — она резко обернулась к нему. — После того как ты отменяешь свадьбу по телефону и несёшься сюда? Нет, Максим. Теперь говорить будем все вместе.

Я закрыла дверь. Очень спокойно. Даже слишком. Когда женщина достигает предела, её голос часто становится тише, а движения — точнее. Это опасное состояние. Моё любимое, если честно. В нём я переставала бояться.

— У тебя две минуты, — сказала я Нике. — Потом ты уходишь.

Она смерила меня взглядом с головы до ног. Дольше всего задержалась на животе, будто пыталась увидеть то, чего пока не было видно.

— Значит, это правда.

— Какая наблюдательность.

— Замолчи, — рявкнула она. — Я не с тобой сейчас разговариваю.

— Ошибаешься, — вмешался Максим. — Здесь ты будешь разговаривать только так, как скажет Вера.

Ника медленно повернулась к нему. На красивом лице проступило неверие. Даже не обида. Настоящее потрясение. Видимо, она всё ещё рассчитывала, что его звонок — это очередная мужская вспышка, которую можно задавить, пересидеть, перевести в ссору, в истерику, в секс, в шантаж — во что угодно, только не в реальный конец.

— Ты серьёзно, — тихо произнесла она. — Ты и правда решил выставить меня дурой?

— Я решил прекратить ложь.

— Ложь? — она засмеялась, но смех получился рваным. — Так давай по-честному. Ложь — это когда ты врал ей, спал со мной и убеждал моего отца, что понимаешь правила игры. Ложь — это когда ты рвался наверх, принимал помощь, строил карьеру на чужих деньгах и делал вид, что тебе всё это не нравится. Ложь — это когда ты вернулся к ней в постель, зная, что через месяц будешь примерять свадебный смокинг. И после этого ты здесь строишь из себя внезапно ожившую совесть?

Максим молчал.

Потому что крыть было нечем.

Ника подошла ближе, остановилась почти вплотную.

— Посмотри на меня, — потребовала она.

Он посмотрел.

— Ты говорил, что между вами всё кончено.

— Я так думал.

— Нет. Ты так хотел думать. Потому что так было удобно. Точно так же, как тебе было удобно иметь жену, а потом — мою семью, мои возможности, мои связи, мою постель. Ты всегда жил там, где мягче падать.

У меня внутри всё неприятно сжалось. Не из жалости к ней — нет. Просто в правде, даже сказанной мерзавкой, всегда есть что-то ледяное.

— Прекрати, Ника, — сказал Максим. — Это уже не имеет смысла.

— Имеет. Потому что если ты решил внезапно стать благородным, то благородство требует полной картины. Хочешь, Вера, я расскажу, каким он был со мной все эти месяцы? Как выбирал мне серьги, пока ты ещё надеялась, что он одумается? Как ездил с моим отцом на переговоры и улыбался, когда речь заходила о свадьбе? Как планировал дом, в котором должна была жить я? Он не жертва, не запутавшийся мужчина и не пленник обстоятельств. Он жрал всё, что ему давали, и ещё просил добавки.

— Хватит, — тихо произнёс Максим.

— Нет, это ты хватит, — рявкнула она. — Хватит изображать перед ней раскаяние. Если бы не её беременность, ты бы и дальше сидел ровно.

Вот теперь стало совсем тихо.

Я перевела взгляд на Максима.

И вот оно. Главное. Самое страшное. То, о чём я не позволяла себе думать прямо: а если Ника права? Если бы я не забеременела, он и дальше тянул бы? Ходил с кислым лицом, разрывался между чувством и выгодой, но всё равно дошёл бы до ЗАГСа? Мужчины умеют жить в неудобной лжи поразительно долго.

— Ответь ей, — сказала я.

Он посмотрел на меня так, будто удар пришёлся точно в сердце.

— Вера…

— Нет. Ответь. Если бы не ребёнок, ты бы всё равно отменил свадьбу?

Молчание.

Длинное. Мучительное. Убивающее.

Ника усмехнулась.

— Вот и весь твой герой.

Я закрыла глаза на секунду. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы в груди снова разлилась та старая, знакомая, унизительная боль, от которой я когда-то по ночам кусала губы до крови, лишь бы не завыть. Нельзя требовать от предателя идеальной честности — и всё же почему каждый раз, когда правда всё-таки вылезает, она режет заново?

— Уходи, — сказала я Максиму.

— Подожди.

— Нет. Уходи оба. Сейчас же.

— Вера, дай мне сказать.

— Я уже всё услышала!

На мой крик изнутри будто сорвалась какая-то пружина. Голова закружилась. К горлу подступила тошнота. Я схватилась за стену и резко зажмурилась.

— Вера! — Максим шагнул ко мне.

— Не трогай! — отшатнулась я.

Ника смотрела на нас с выражением человека, который одновременно выигрывает и уже понимает, что эта победа пахнет гарью.

— Отлично, — бросила она, поправляя волосы. — Дальше разбирайтесь без меня. Но запомни, Максим: если ты думаешь, что всё закончилось, ты глубоко ошибаешься. Ты не просто отменил свадьбу. Ты плюнул в лицо моему отцу. А он не прощает унижений.

Она развернулась к двери, но на пороге остановилась и, не глядя на меня, произнесла:

— И ты тоже не надейся, Вера, что ребёнок сделает тебя победительницей. Иногда он просто делает женщину слабее.

Дверь захлопнулась.

Я медленно сползла по стене на корточки.

Максим тут же оказался рядом.

— Тебе плохо? Вера, посмотри на меня.

— Отойди.

— Нет.

— Отойди, я сказала!

— Не отойду, пока не пойму, что с тобой всё нормально.

— Ты правда не понимаешь? — я подняла на него глаза. — Со мной не может быть нормально, пока ты рядом! Ты — источник всего этого. Всего! Моей боли, моего унижения, этого страха, этой войны! Даже сейчас, когда мне нельзя нервничать, я опять стою посреди твоего кошмара. Вы оба рвёте меня на части, а я должна думать о ребёнке и не развалиться. Как мне быть спокойной? Как?

Он смотрел на меня как на раненое животное, к которому страшно протянуть руку, потому что укусит от боли.

— Прости, — сказал он совсем тихо.

— Ненавижу это слово.

— Знаю.

— Ненавижу тебя.

Он вздрогнул. Но кивнул.

— Тоже знаю.

Я прижала ладонь к животу и медленно, глубоко вдохнула. Потом ещё раз. И ещё. Надо было взять себя в руки. Не ради него. Ради ребёнка.

Максим молчал. Просто сидел рядом на полу, не прикасаясь, не лезя, не оправдываясь. И именно это вдруг стало невыносимо.

— Уходи, — прошептала я уже без сил. — Пожалуйста.

На этот раз он послушался.

Поднялся, задержался на секунду, словно хотел что-то сказать, но передумал. Потом взял пальто со стула и ушёл.

А я осталась в тишине, прижимая ладонь к животу и впервые понимая, что Ника, при всей своей мерзости, попала в самую страшную точку.

Если бы не ребёнок, отменил бы он эту свадьбу?

И почему мне до сих пор так больно не оттого, что он предал, а оттого, что я всё ещё жду от него такой честности, которая уже ничего не спасёт?

---