Глава 6. Срыв

Глава 6. Срыв

Я не открыла сразу. Сидела в кухне, обнимая чашку с остывшим чаем, и слушала, как Максим звонит снова и снова. Не настойчиво до наглости. Настойчиво до отчаяния. Между звонками — паузы. Будто он давал мне возможность не чувствовать себя загнанной. Будто всё ещё помнил, как именно со мной можно обращаться, чтобы я не захлопнула сердце окончательно. Только поздно. Всё это поздно.

На четвёртый звонок я всё-таки подошла и распахнула дверь.

— Что?

Он стоял без пальто, в одной рубашке, будто выскочил из машины и даже не заметил холода. Лицо серое, взгляд лихорадочный.

— Почему ты не сказала, что встречаешься с ним сегодня?

— А я должна перед тобой отчитываться?

— Передо мной — нет. Но из-за меня ты не должна оставаться с ним один на один.

— Какая запоздалая забота.

— Вера.

— Нет, подожди, мне даже интересно. Когда именно ты решил стать хорошим? После того как твоя невеста полезла ко мне с угрозами? После того как её отец предложил купить моё молчание? Или после того как узнал, что ребёнок всё-таки существует и теперь тебе надо срочно спасать образ человека?

Он вошёл сам, потому что я не догадалась закрыть проход, и захлопнул дверь за спиной.

— Я не спасаю образ. Мне на него уже плевать.

— Врёшь.

— Нет.

— Тогда почему ты всё ещё не отменил свадьбу?

Он замер.

Вот. Попала.

Несколько секунд он смотрел на меня, и по одному только его лицу я уже всё поняла. Да, он приехал взвинченный, злой, возможно, даже решившийся. Но окончательного шага всё ещё не сделал. Всё ещё держал в голове какие-то разговоры, сделки, последствия, объяснения. Всё ещё что-то там «решал». Мужчины вроде Максима любят называть это ответственностью. Я называла иначе — привычкой откладывать честность до удобного момента.

— Я поговорю с ними сегодня, — сказал он наконец.

— Сегодня? Как великодушно. А пока мне что делать? Сидеть тихо, пока ваше семейство делит мой живот, как земельный участок?

— Не надо так.

— А как надо? Красивее? Нежнее? Ты опоздал с красивыми интонациями.

Он подошёл ближе.

— Послушай меня.

— Нет, это ты послушай. Я устала. Понимаешь? Устала быть той, на ком вы пробуете степень собственной подлости. Сначала ты. Потом Ника. Теперь её отец. И каждый считает, что может прийти, что-то предложить, надавить, объяснить, как мне будет лучше. Но вы все забываете одну вещь: это моя жизнь. Моё тело. Мой ребёнок. И если вы думаете, что я сложусь, вы очень плохо меня знаете.

Его взгляд упал на мой живот. Пока ещё незаметный. Совсем плоский. Но от этого ещё более невероятный. Там действительно был ребёнок. Наш. Прямо сейчас, пока мы стоим и рвём друг друга словами.

— Я знаю, что ты не сложишься, — тихо сказал Максим. — Именно поэтому я здесь.

— Нет. Ты здесь, потому что боишься, что если я начну защищаться без тебя, ты окончательно лишишься права считаться отцом.

Он не ответил.

И это молчание было честнее любых клятв.

Я отвернулась к окну.

— Уходи.

— Нет.

— Мне не нужен сейчас мужчина, который стоит одной ногой у моей двери, а другой — у свадебного алтаря.

— Не будет никакого алтаря.

— Тогда отмени.

— Отменю.

— Сейчас.

Он сжал челюсть.

— Это не делается одним щелчком.

Я резко обернулась.

— Вот! Именно это я и ненавижу в тебе больше всего. Ты всегда говоришь так, будто жизнь — это длинный коридор согласований. Будто у подлости есть разумные сроки, а у правды — подходящий день в календаре. Нет, Максим. Иногда надо просто взять и сделать. Сразу. По-живому. Больно. Грязно. Неудобно. Но честно. А ты всю жизнь искал мягкий выход.

Он шагнул ко мне так близко, что я почувствовала холод от его рубашки, запах улицы, металла, нервов.

— Думаешь, я этого не понимаю?

— Судя по твоим действиям — нет.

— Я понимаю, что уже потерял тебя. Понимаю, что, возможно, никогда не верну. Понимаю, что не заслуживаю даже стоять здесь. Но есть ещё ребёнок. И ради него я разорву всё.

— Ради него? Или ради себя?

— Ради вас обоих.

Я засмеялась так горько, что самой стало больно.

— Не смей ставить нас в одно предложение так легко.

Он вдруг очень тихо сказал:

— Я всё ещё люблю тебя.

Вот и всё.

Мир не рухнул. Стены не зашатались. Но что-то внутри всё равно дрогнуло, как дрожит воздух перед грозой. Потому что есть слова, которые нельзя произносить после предательства без последствий. Они не лечат. Они вскрывают.

— Нет, — прошептала я.

— Да.

— Нет. Ты любишь не меня. Ты любишь то, что потерял. Мужчины часто путают.

— Не в этот раз.

— В этот. Потому что если бы любил, не поставил бы меня в эту ситуацию.

Он закрыл глаза на секунду. Потом достал телефон.

— Хорошо.

— Что?

— Хочешь сейчас? Будет сейчас.

На экране высветилось имя Ники. Он нажал вызов.

Я застыла.

Гудок. Второй. Третий.

Она ответила почти сразу:

— Да, любимый?

Это сладкое «любимый» врезалось мне под кожу, как стекло.

Максим посмотрел прямо на меня и произнёс абсолютно ровно:

— Свадьбы не будет, Ника.

Тишина на том конце.

Потом короткий смешок.

— Очень смешно. Ты у Веры?

— Да.

— Тогда неудивительно, что на тебя снова нашло.

— Это не «нашло». Всё кончено.

— Ты забыл, с кем разговариваешь?

— Нет. Поэтому говорю один раз и без повторов. Я не женюсь на тебе.

В трубке что-то звякнуло. Будто она резко поставила бокал.

— Это из-за ребёнка?

Его лицо дрогнуло.

— Ты не имела права лезть к ней.

— А ты имел право лезть к бывшей жене в постель, пока выбирал мне кольцо?

У меня заледенели пальцы.

Максим побледнел, но не отвёл взгляд.

— Не меняй тему.

— Я меняю всё, Максим. Если ты сейчас думаешь, что можешь просто сказать «не женюсь» и красиво уйти в закат к беременной бывшей, то ты ещё глупее, чем я считала.

— Я не ухожу красиво. Я просто наконец делаю то, что должен был сделать давно.

— Тогда послушай меня внимательно. Если эта свадьба срывается, вместе с ней срывается и всё, на чём ты стоишь. Контракты, объекты, кредитные линии, люди, которых отец держал ради тебя. Всё. Ты станешь никем за неделю.

Он смотрел на меня и говорил в трубку глухо, жёстко, почти страшно:

— Значит, стану.

— И ради чего? Ради женщины, которую ты уже однажды предал? Или ради ребёнка, которого ещё даже не видно на УЗИ?

Я сжала губы.

— Ради того, чтобы перестать быть мразью, — ответил Максим.

На том конце повисло молчание. Потом Ника засмеялась. Очень тихо. Очень зло.

— Поздно, дорогой. Очень поздно.

Связь оборвалась.

Я не заметила, как у меня участилось дыхание.

— Ты сумасшедший, — сказала я.

— Возможно.

— Ты понимаешь, что сейчас начнётся?

— Да.

— И всё равно сделал?

— Да.

Я смотрела на него почти с ненавистью, потому что именно в такие моменты женщины и ломаются: когда мужчина вдруг делает правильное действие не вовремя. Когда уже поздно, уже больно, уже не верится, но всё равно внутри что-то откликается на поступок, которого ты слишком долго ждала.

— Это ничего не меняет, — произнесла я жёстко.

— Знаю.

— Я не прощу тебя только потому, что ты наконец перестал трусить.

— Я и не прошу.

— Тогда зачем ты на меня так смотришь?

Он ответил не сразу.

— Потому что ты стоишь передо мной с моим ребёнком под сердцем, а я сам всё сделал, чтобы не иметь права ни на тебя, ни на него.

У меня задрожали губы. От злости. Только от злости. Я хотела верить именно в это.

В дверь позвонили.

Резко. Длинно. Требовательно.

Мы оба обернулись.

У меня внутри всё похолодело.

— Только не это, — выдохнула я.

Максим уже знал, кто там.

Ника никогда не умела ждать.

---