Глава 5. Глеб

Глава 5. Глеб

С мужчинами вроде Глеба Астафьева всё ясно в первые десять секунд. Даже если не знать его фамилию, не видеть вокруг него охраны, дорогих часов и машин, не слышать, как люди меняют интонацию, когда говорят о нём. Такие люди носят власть не как аксессуар, а как вторую кожу. Она в них въедается до походки, до манеры молчать, до того, как они смотрят — без спешки, без суеты, как на объект, который можно передвинуть, купить, сломать или оставить, в зависимости от текущей выгоды.

Он назначил встречу в собственном ресторане на набережной. Не потому, что любил там обедать. Просто ему нравилось разговаривать на своей территории. Чтобы человек ещё до первого слова понимал: здесь всё принадлежит не городу, не закону, не случаю, а ему.

Я приехала ровно в назначенное время и сразу пожалела, что не отказалась. Не из страха. Из брезгливости. Но отказаться было бы слабостью, а после вчерашнего звонка я уже понимала: если не посмотрю ему в глаза сама, он всё равно найдёт другой способ войти в мою жизнь.

Администратор проводил меня без вопросов. У окна, в дальнем зале, за длинным столом сидел мужчина лет шестидесяти с прямой спиной, седыми висками и таким лицом, будто он с молодости не привык, чтобы ему перечили. На нём был тёмно-синий костюм без единой складки, белая рубашка, запонки, тонкий запах дорогого древесного парфюма. Он поднялся, когда я подошла.

— Вера Ланская.

Не вопрос. Констатация.

— Глеб Астафьев.

— Рад, что вы всё-таки пришли.

— У меня не было уверенности, что вы оставите выбор.

Его губы слегка дрогнули.

— Садитесь.

Я села напротив. Между нами стояла бутылка воды, два пустых бокала и ровная гладкая тишина, в которой с самого начала не было ничего человеческого.

— Прежде чем мы начнём, — сказал он, — хочу сразу обозначить: я не враг вам.

— Обычно так и начинают враги.

— Тогда считайте меня человеком, который предпочитает решать проблемы до того, как они перерастают в скандал.

— А я, видимо, проблема?

— В нынешней конфигурации — да.

Он произнёс это без грубости. Спокойно. Почти уважительно. Так хирург говорит о поражённом органе: неприятно, но удалять надо.

— Вы прямолинейны, — сказала я.

— Экономлю ваше время.

— Тогда и я сэкономлю ваше. Я не собираюсь отказываться от ребёнка и не собираюсь делать вид, что его не существует ради удобства вашей дочери.

Он даже не моргнул.

— Рано переходить к ультиматумам, когда вы ещё не выслушали предложение.

— А оно у вас есть?

— Разумеется.

Официант бесшумно поставил передо мной чай и ушёл. Я не притронулась к чашке.

— Максим, — продолжил Глеб, — последние годы работает со мной. Не буду скромничать: именно мои ресурсы, мои связи и мой опыт вывели его на тот уровень, которым он сейчас пользуется. Я вложился в него больше, чем просто деньгами. И да, я рассчитывал на определённую форму семейного союза. Не из прихоти. Из здравого смысла.

— Очень романтично.

— Романтика редко строит устойчивые конструкции.

— Предательство, как я вижу, по-вашему, строит лучше.

— Предательство — эмоциональная оценка. Я предпочитаю говорить о выборе.

Я чуть наклонилась вперёд.

— Мужчина, который жил с одной женщиной и параллельно готовил себе брак с другой, — это не выбор, господин Астафьев. Это слабость, трусость и подлость.

Впервые в его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Вы жёстче, чем о вас говорила Ника.

— А Ника много обо мне говорит?

— Достаточно, чтобы понять: вы не из тех, кто молча принимает удар.

— Тогда странно, что она всё равно полезла ко мне.

— Молодость переоценивает контроль.

— А зрелость, я вижу, считает, что любая женщина продаётся, если назвать цену.

Он медленно положил ладони на стол.

— Давайте без театра. Да, я предлагаю вам деньги.

Я усмехнулась.

— За ребёнка?

— За тишину. За отсутствие резких движений. За спокойную, цивилизованную дистанцию.

— Какая красивая упаковка для мерзости.

— Можете называть как угодно. Суть проста: вы не появляетесь на горизонте Максима до свадьбы, не создаёте публичных неудобств, не вовлекаете прессу, не делаете эмоциональных заявлений. После регистрации брака мы решим вопрос вашего будущего и будущего ребёнка юридически и финансово.

— Мы?

— Я.

— Ошибаетесь. Решать буду я.

— Вера, — его голос стал ниже, — вы сейчас в уязвимом положении. У вас маленький бизнес, нестабильный доход, ранний срок беременности, отсутствие серьёзной поддержки и, насколько я понимаю, немало обид. Я предлагаю вам не войну, а безопасность.

— Безопасность за молчание?

— За разум.

Я посмотрела на него и вдруг отчётливо поняла, почему Максим однажды сломался именно здесь. Глеб не кричал. Не давил открыто. Не унижал напрямую. Он просто говорил так, что после его слов собственная беда начинала казаться не трагедией, а досадной невыгодной ошибкой, которую разумный человек обязан срочно исправить. Опаснее наглого зла только холодное, уверенное зло, уверенное в собственной полезности.

— А если я откажусь? — спросила я.

Он отпил воды.

— Тогда, боюсь, ситуация станет сложнее.

— Для кого?

— Для всех. Но прежде всего — для вас.

— Уже звучит как угроза.

— Это предупреждение.

— Разница между ними только в воспитании.

Он отставил бокал.

— Хорошо. Тогда без эвфемизмов. Моя дочь не будет унижена накануне свадьбы беременной бывшей женой жениха. Максим не потеряет проекты из-за внезапного морального пробуждения. А вы не разрушите то, что строили, если не вынудите меня заняться вашей жизнью плотнее.

У меня внутри стало очень тихо. Тише, чем при встрече с Никой. Потому что здесь передо мной сидела не ревнивая женщина. Здесь сидела система.

— Вы всерьёз думаете, что я боюсь за бизнес сильнее, чем за ребёнка?

— Я думаю, — произнёс он спокойно, — что женщина начинает бояться особенно сильно тогда, когда понимает: без денег ребёнка защищать труднее.

Удар был точный. Грязный. Умный. И именно потому особенно опасный.

Я медленно поднялась.

— Разговор окончен.

Он не двинулся с места.

— Подумайте до завтра.

— Мне не о чем думать.

— Ошибаетесь. Вам есть о ком думать.

Я взяла сумку.

— Вы только что окончательно убедили меня в одном.

— В чём же?

— В том, что мне нужно не договариваться с вами, а готовиться.

С этим я ушла.

Уже на улице руки начали дрожать. Не от страха. От ярости. Такой плотной, душной, тяжёлой, что ею можно было бы топить дом. Я дошла до машины, села, захлопнула дверь и только тогда позволила себе уронить голову на руль.

— Ублюдки, — выдохнула я.

Телефон тут же завибрировал.

Максим.

Я смотрела на экран секунд пять, потом ответила.

— Да.

— Где ты?

— Не твоё дело.

— Вера, я знаю, что отец Ники звонил тебе. Где ты?

— Уже уехала.

— Он что-то сделал?

— Пока только предложил мне цивилизованно заткнуться за деньги.

На том конце повисла такая тишина, что я почти услышала, как в Максиме что-то с хрустом ломается.

— Где ты? — повторил он.

— Почему?

— Потому что я еду к тебе.

— Не надо.

— Уже надо.

Я закрыла глаза.

— Максим, если ты сейчас приедешь, это ничего не исправит.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что ты одна против этой семейки, а я слишком долго стоял не на той стороне.

Я сбросила вызов.

Но через сорок минут он всё равно был у моей двери.

---