Глава 4. Вера

Глава 4. Вера

После того как за Максимом закрылась дверь подъезда, я ещё долго стояла в прихожей, не двигаясь, будто если сделаю хотя бы шаг, внутри что-то окончательно оборвётся. Меня трясло не снаружи — внутри. Глубоко. Там, где тело уже начинало жить по своим новым, беременным законам, а душа всё ещё пыталась остаться прежней: холодной, собранной, недоступной.

Не получилось.

Один его взгляд — и старые шрамы опять загорелись.

Нет, я не захотела его обратно. Ни на секунду. Этого не было. Но вместе с ним в квартиру ворвались воспоминания, запах прошлого, ощущение тех времён, когда я ещё могла положить голову ему на плечо и не ждать удара. И хуже всего было то, что на этот раз дело касалось не только меня.

Я прошла на кухню, налила воды и тут же отставила стакан. Подступила тошнота. Организм будто издевался: не давая ни есть, ни пить, он без конца напоминал, что внутри меня уже есть кто-то, ради кого я обязана собраться. Только как собраться, если всё, что я выстраивала после развода, летело в трещины?

Телефон молчал.

И именно это пугало сильнее новых звонков. Ника не из тех, кто отступает после одной неудачной беседы. Максим не из тех, кто, узнав о ребёнке, успокоится и займётся своими делами. А за ними обоими стоял Глеб Астафьев — человек, который привык расчищать себе путь бульдозером. Рядом с такими людьми чужая беременность не воспринимается как жизнь. Только как обстоятельство. Проблема. Риск. Шум, который надо убрать до подписания контрактов и появления прессы.

Я приложила ладонь к пока ещё плоскому животу и вдруг впервые по-настоящему осознала, что речь уже не обо мне.

— Прости, — шепнула я в пустую кухню. — Я просто боюсь.

Слова прозвучали так тихо, что едва не растворились в воздухе. Но после них стало чуть легче. Будто признать страх — это уже не падение, а начало борьбы.

Ночью я почти не спала. Лежала на спине, потом на боку, вставала, снова ложилась, считала удары сердца, вспоминала лицо Максима у двери, прокручивала разговор с Никой, пыталась просчитать варианты. Сказать ему всё? Скрыть? Оставить ребёнка? А если беременность окажется сложной? А если мне придётся лечь на сохранение? А если они ударят по студии и я останусь без денег именно сейчас? А если… а если…

К утру у меня заболела голова.

В половине восьмого раздался звонок в дверь.

Конечно.

Я даже не вздрогнула. Просто натянула халат поверх футболки и пошла открывать, уже зная, кто там.

Максим стоял с термосом в руке и пакетом из аптеки. Небритый, в тёмном пальто, с лицом человека, который вообще не ложился. Вид у него был такой, будто за ночь он либо постарел на несколько лет, либо наконец впервые столкнулся с жизнью без привычной защиты.

— Я же сказала, не надо, — произнесла я ровно.

— Доброе утро.

— Для кого?

— Для тебя — постараюсь.

Я посмотрела на термос.

— Это что?

— Чай. Без сахара. С мятой. Ты всегда пила такой, когда тошнило.

На секунду мне захотелось швырнуть этот термос ему в лицо. Не от злости даже. От бессилия. Как он смеет помнить такие вещи? Как смеет приходить с этой нежностью, когда именно он однажды разнёс мою жизнь? Но вместе с раздражением вспыхнуло и другое — горькое, ненужное тепло от того, что он помнит. Тело ведь помнит хорошее дольше, чем гордость разрешает.

— Я не просила, — повторила я.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что ты могла не просить, когда болела, но я всё равно приезжал.

— Это было в другой жизни.

— Да.

Он не спорил. Просто стоял и смотрел на меня так, будто я уже не женщина из прошлого, а что-то бесконечно хрупкое и важное, к чему страшно прикоснуться не тем движением.

— Ты поедешь к врачу? — спросил он.

— Да.

— Во сколько?

— Не твоё дело.

— Моё.

— Нет.

— Вера, прекрати, пожалуйста.

— Прекратить что? Защищать себя от тебя?

Его лицо дрогнуло.

— Я заслужил всё, что ты скажешь. Но не отталкивай меня хотя бы сейчас.

— Сейчас — это когда тебе понадобилось почувствовать себя не последней сволочью?

Он прикрыл глаза на секунду.

— Сейчас — это когда у тебя может быть мой ребёнок.

— У меня есть не «может быть», а проблема, которую вы все уже делите между собой, как будто я не человек, а контейнер с последствиями.

— Никто тебя не делит.

— Твоя невеста вчера буквально принесла мне папку с бумагами, чтобы я сидела тихо. Если это не делёж, то что?

В его лице что-то резко изменилось.

— Она что сделала?

— О, ты не знал? Как неудобно.

— Какие бумаги?

Я скрестила руки на груди.

— Договор аренды, уведомления, поставщики, займы. Очень убедительный намёк на то, что мой бизнес можно задушить, если я испорчу ей праздник неудачно случившейся беременностью.

Максим побледнел так быстро, что это даже не доставило мне удовольствия.

— Покажи.

— Нет.

— Вера.

— Я сказала — нет. Ты не мой спасатель. И не мой муж. И даже не мой мужчина. Всё, что происходит сейчас, — следствие того, что вы с Никой давно живёте по принципу: если человек мешает, его можно сдвинуть. Так вот, теперь попробуйте сдвинуть беременную женщину. Посмотрим, у кого руки обожжёт.

Он шагнул ближе.

— Я не знал ни о каких бумагах.

— А я должна тебе верить?

— Нет. Но это правда.

Мы замолчали.

Утро было серое, тяжёлое. Из подъезда тянуло холодом. Где-то наверху лаяла собака, хлопнула дверь соседей. Самая обыкновенная жизнь. И мы посреди неё — два человека, между которыми когда-то было всё, а теперь осталась только война и ребёнок.

— Хорошо, — сказал Максим наконец. — Тогда поехали к врачу, а потом я разберусь с Никой.

Я тихо усмехнулась.

— Надо же. Проснулся.

— Не начинай.

— Поздно, Максим. Всё поздно.

— И всё же я здесь.

— Именно это меня и тревожит.

Я хотела закрыть дверь, но он вдруг произнёс:

— Если бы ты решила не оставлять ребёнка, я бы понял. Но всё равно был бы рядом.

Меня словно ударило.

— Не смей.

— Что?

— Не смей даже вслух произносить это так спокойно. Понял?

Его взгляд изменился мгновенно. Он всмотрелся в моё лицо внимательнее, глубже. И я поняла, что проговорилась. Не словами — интонацией.

— Ты хочешь оставить, — сказал он очень тихо.

Я сжала пальцы на дверной ручке.

— Это не твоя победа.

— Я и не думал так.

— И не твой билет обратно.

— Вера…

— Я просто не смогу иначе, ясно? — выдохнула я вдруг слишком резко. — Не смогу потом жить с мыслью, что убрала собственного ребёнка только потому, что его отец оказался слабым. Это не про тебя. Это про меня. Про то, кем я останусь после этого.

Максим смотрел так, будто у него внутри одновременно ломались рёбра и что-то светлое вставало на место.

— Хорошо, — произнёс он. — Тогда тем более ты не одна.

— Неправда. Я одна с того дня, как ты ушёл.

И снова — тишина.

Но на этот раз он не пытался возразить. Только медленно протянул мне пакет.

— Здесь витамины, которые можно на раннем сроке. Я уточнил ночью у врача.

— Ты с ума сошёл?

— Возможно.

— У тебя через три недели свадьба, а ты по ночам выясняешь, какие витамины нужны женщине, которой изменил.

— Да.

— Ты жалок, ты знаешь?

Он кивнул.

— Да.

Почему-то именно это «да» добило меня сильнее оправданий. Если бы начал спорить, я бы держалась легче. Но он стоял и принимал всё, как будто давно уже вынес себе приговор.

Я взяла пакет. Просто чтобы закончить сцену.

— В одиннадцать я еду в клинику. Одна.

— Я буду там.

— Нет.

— Да.

— Я не пущу тебя в кабинет.

— И не нужно. Посижу снаружи.

Я закрыла глаза. Господи, как же я его когда-то любила, если даже сейчас всё это упрямство до боли знакомо.

— Делай что хочешь, — сказала я и захлопнула дверь.

В клинике он действительно был.

Сидел в холле за десять минут до моего приёма, в светлой рубашке без галстука, с напряжённым лицом и телефоном, который, похоже, не выпускал из рук, но не читал. Когда я вошла, поднялся сразу.

— Ты всё-таки пришёл.

— Я же сказал.

— Это не делает тебя надёжным.

— Знаю.

С ним невозможно было ругаться привычно. Он будто не защищался, а только подставлял грудь. Это бесило.

— Сядь подальше, — попросила я.

Он сел.

Мы ждали молча. Вокруг ходили беременные женщины с мужьями, мамами, папками документов, бутылками воды, разговорами вполголоса. Одна девушка смеялась, прижимая к груди первый снимок УЗИ. Другая спорила с мужем о коляске. Кто-то выходил из кабинета заплаканный, кто-то счастливый. В этой стерильной белой тишине особенно остро ощущалось, что мы с Максимом сюда пришли не как пара. Мы пришли как сломанная история, внутри которой всё равно завязалась новая жизнь.

— Вера Ланская, — позвала медсестра.

Я поднялась.

— Я с вами, — тут же встал Максим.

— Нет, — отрезала я.

Медсестра перевела взгляд с него на меня и всё поняла.

— Только пациентка, — мягко сказала она.

Я не обернулась, когда заходила в кабинет.

Осмотр тянулся вечность. Врач задавала вопросы, уточняла даты, записывала показатели. Я отвечала автоматически, пока не наступил момент УЗИ. Когда на экране вспыхнула маленькая тёмная точка, а потом врач спокойным голосом сказала: «Беременность маточная, срок примерно пять недель», — я перестала слышать всё остальное.

Пять недель.

Не абстракция.

Не тест.

Не страх.

Ребёнок. Мой ребёнок. Уже есть.

У меня защипало в носу. Я отвернулась, чтобы врач не заметила влажных глаз.

— Всё пока развивается нормально, — сказала она. — Но с вашим анамнезом и уровнем стресса нужно быть осторожной. Половой покой, меньше нагрузки, никаких нервных срывов, полноценный сон. Если начнутся боли или кровянистые выделения — сразу приезжайте.

Я чуть не рассмеялась от абсурдности. Никаких нервных срывов. Очень своевременный совет.

Когда вышла из кабинета, Максим поднялся так резко, словно пружина разжалась.

— Ну?

Я посмотрела на него.

— Пять недель.

Он замер. Потом медленно провёл ладонью по рту. В глазах появилось что-то такое, что я не сразу выдержала — смесь ужаса, счастья, вины и какого-то почти священного трепета.

— Всё нормально? — спросил он хрипло.

— Пока да.

Он выдохнул так глубоко, будто всё это время не дышал.

— Слава Богу.

От его слов у меня сжалось горло.

— Не смей радоваться слишком громко, — сказала я жёстче, чем собиралась. — Это не счастливый семейный момент. Это сложная ситуация.

— Для тебя — да. Для меня тоже. Но ребёнок всё равно не перестаёт быть ребёнком.

Я отвернулась.

В коридоре было слишком светло. Слишком людно. Слишком тяжело.

— Я отвезу тебя домой, — сказал Максим.

— Нет.

— Вера.

— Я вызову такси.

— Я отвезу.

— А потом поедешь примерять костюм жениха?

Он сжал челюсть.

— Свадьбы не будет.

Я посмотрела прямо на него.

— Не надо кидаться громкими фразами, если потом снова выберешь удобство.

— На этот раз не выберу.

— Ты уже выбирал «на этот раз» однажды.

Эти слова повисли между нами.

Он опустил взгляд первым.

— Разреши хотя бы довезти тебя.

Я устала. Так устала, что спорить уже не было сил.

— Хорошо. Только довезти.

В машине мы молчали почти всю дорогу. За окном полз мартовский город — мокрый, серый, раздражённый. Люди шли, кутаясь в шарфы, машины сигналили, небо давило низко-низко. Я сидела, положив ладонь на живот, сама того не замечая, и лишь когда поймала на себе взгляд Максима, резко убрала руку.

— Не надо, — тихо сказал он.

— Чего?

— Прятать от меня этот жест. Я не имею права на многое. Но если тебе страшно — можешь бояться рядом.

Я закрыла глаза.

— Вот именно из-за таких фраз женщине и опасно продолжать тебя помнить.

— А ты помнишь?

— К сожалению.

Это был самый честный ответ за много месяцев.

Мы остановились у моего дома. Я уже потянулась к ручке двери, когда он произнёс:

— Сегодня вечером я поговорю с Никой и её отцом.

— И что это изменит?

— Не знаю. Но я больше не позволю им трогать тебя.

Я повернулась к нему.

— Не строй из себя героя, Максим. Герои не приходят после предательства. Они просто не предают.

Он побледнел, но выдержал.

— Тогда считай меня человеком, который наконец понял цену собственного падения.

Я вышла из машины, не попрощавшись.

А вечером мне позвонили с незнакомого номера.

— Вера? — мужской голос был низким, спокойным, опасно вежливым. — Это Глеб Астафьев. Думаю, нам пора познакомиться лично.

У меня по спине прошёл холод.

Да.

Война действительно началась.