Глава 3. Максим

Глава 3. Максим

Есть новости, после которых мир не рушится с грохотом. Он просто сдвигается на полтона, и ты вдруг понимаешь, что больше никогда не вернёшься в прежнюю точку. Голос Ники в телефоне был ровным, почти скучающим, но у меня внутри после её слов что-то оборвалось так резко, что я вынужден был встать из-за стола и выйти из переговорной, не дожидаясь окончания совещания.

— Повтори, — сказал я, когда за мной закрылась дверь.

— Ты прекрасно слышал.

— Ника, не играй со мной.

— Боюсь, это не игра. Вера беременна. От тебя. Судя по сроку, после вашей… как это назвать?.. минуты слабости.

Я привалился лбом к холодному стеклу в коридоре. Внизу подо мной расплывался город — фары, крыши, офисные окна, поток людей, у каждого из которых наверняка были свои проблемы, но вряд ли хоть кто-то прямо сейчас услышал, что у него будет ребёнок от женщины, которую он предал и до сих пор не смог вытравить из собственной крови.

Ребёнок.

От Веры.

Мой.

На несколько секунд я просто перестал соображать. Не в плохом смысле. Наоборот. Слишком много мыслей хлынуло сразу: её лицо, когда я уходил от неё после той ночи; её руки; её взгляд, ледяной и уставший; то, как она дрожала, хотя пыталась этого не показать; то, как потом захлопнула дверь у меня перед носом. И одновременно — дикая, почти животная вспышка где-то глубоко внутри. Моё. Вера носит моего ребёнка.

Следом пришёл стыд.

Такой силы, что меня почти согнуло.

— Она сама тебе сказала? — хрипло спросил я.

— Не важно.

— Для меня важно всё, что касается Веры.

— Как трогательно. Особенно с учётом того, что ты женишься на мне.

Я закрыл глаза. Только не сейчас. Только не это её сухое, колючее самолюбие, в котором давно уже не было любви, а только желание не проиграть.

— Где она?

— А вот это уже забавно. То есть ты даже не спросишь, как я узнала? Не объяснишься? Не будешь отрицать?

— Где. Она.

Ника помолчала.

— Была в «Монблане» пять минут назад. Но, думаю, уже ушла. И да, если ты сейчас сорвёшься к ней, можешь считать, что объявил войну не только мне, но и моему отцу.

— Плевать.

— Нет, Максим. Тебе не плевать. Если бы было плевать, ты бы не сидел два года на его проектах.

Я стиснул зубы так, что заболела челюсть.

Это была правда. Отвратительная, унизительная, цепкая правда. Когда-то мне казалось, что я просто делаю карьерный шаг, вхожу в большую систему, укрепляю позиции, строю будущее. Глеб Астафьев не давал ничего бесплатно. Он делал ставку. На меня, на мой ум, на мою хватку, на способность быть удобным. В какой-то момент удобство незаметно превратилось в зависимость. Сначала совместные сделки. Потом долгосрочные обязательства. Потом новые проекты, завязанные на его деньги, его связи, его разрешения. А потом рядом оказалась Ника — красивая, безупречная, воспитанная так, чтобы всегда брать лучшее и не терять лица. Всё было почти естественно. Почти логично. Почти правильно.

Почти.

Пока я не потерял Веру.

Нельзя сказать, что я не понимал, кого предаю. Понимал. Каждой клеткой понимал. Но мужская трусость редко выглядит как открытая подлость. Чаще — как бесконечное «потом разберусь», «сейчас не время», «нужно переждать», «я всё объясню позже». Я тянул, врал, путался, молчал, позволял ситуации гнить, пока она не взорвалась. И когда Вера узнала всё, у меня уже не было ни слов, ни оправданий, которые не звучали бы мерзко.

С тех пор прошло восемь месяцев. Восемь месяцев, в течение которых я пытался жить своей новой жизнью и с каждым днём всё отчётливее понимал, что не живу, а отбываю срок. Я смотрел на Нику и видел не женщину, а собственную сделку. Приезжал в квартиру и чувствовал не дом, а красивую клетку. Работал, подписывал, встречался, улыбался, а внутри будто сыпался песок. Потом сорвался и поехал к Вере. И та ночь, которую я с тех пор прокручивал в голове, как приговор, теперь возвращалась ко мне ребёнком.

— Максим? — жёстко окликнула Ника. — Ты меня слышишь?

— Да.

— Тогда слушай внимательно. Если ты сейчас решишь строить из себя героя, всё полетит к чёрту. Свадьба, контракты, проекты, всё. Мой отец не простит публичного позора.

— А Вера должна простить?

— Не переводи разговор. Я не собираюсь обсуждать мораль. Я говорю о последствиях.

— Последствия уже внутри неё, Ника.

На том конце повисло тяжёлое молчание.

— Ты любишь её, — произнесла она наконец.

Это был не вопрос. Констатация. Поздняя, злая, бесполезная.

Я посмотрел в стекло на своё отражение. Осунувшееся лицо, тени под глазами, идеально сидящий пиджак на человеке, который давно перестал себя уважать.

— Да, — сказал я. — Люблю.

И сам удивился, как спокойно это прозвучало. Без пафоса. Без надрыва. Как диагноз, поставленный слишком поздно.

Ника тихо выдохнула.

— Ну что ж. Тогда, видимо, пора ломать всё окончательно.

— Уже сломано.

— Не до конца, — её голос стал хищным. — Но если ты сейчас поедешь к ней, я добью остатки.

— Мне всё равно.

— Нет. Тебе не всё равно, пока ты помнишь, сколько должен моему отцу.

Удар. Снова точный.

Я резко оттолкнулся от стекла.

— Передай своему отцу, что мы поговорим лично.

— Я передам ему куда больше.

Я сбросил вызов.

Несколько секунд стоял неподвижно. Потом вернулся в переговорную, взял ключи со стола, даже не слушая, что говорит кто-то из коллег, и вышел из офиса.

До дома Веры я доехал за двадцать три минуты, нарушив всё, что можно было нарушить. Меня трясло. От страха. От злости. От внезапного, больного счастья. Оттого, что у меня может быть ребёнок от женщины, которую я однажды не удержал не потому, что не любил, а потому что оказался малодушной сволочью.

Вера не открыла сразу.

Я звонил трижды.

На четвёртый раз дверь всё-таки распахнулась.

Она стояла на пороге в домашнем свитере, без косметики, с убранными волосами и лицом, на котором не было ни единой лишней эмоции. Только смертельная усталость и холод.

— Зачем ты приехал?

Я смотрел на неё и понимал, что заготовленные слова бессмысленны. Передо мной была не та Вера, которую я когда-то целовал на кухне, затаскивал в спальню, ловил по утрам в полотенце и считал своей. Передо мной была женщина, прошедшая через меня, как через пожар.

— Это правда? — спросил я. — Ты беременна?

Ни один мускул на её лице не дрогнул.

— Кто тебе сказал?

— Ника.

— Какое совпадение, — тихо усмехнулась Вера. — Она и мне сегодня сказала о многом.

Я провёл ладонью по лицу.

— Почему ты не сказала мне сама?

— А должна?

— Вера, это мой ребёнок.

И вот тогда её взгляд вспыхнул.

— Поздно вспомнил слово «мой».

Я шагнул ближе. Она тут же положила ладонь на дверь, не давая мне войти.

— Нам нужно поговорить.

— Нет, Максим. Говорить надо было раньше. До твоей невесты. До вашего семейного театра. До моего развода. До той секунды, когда ты решил, что удобная жизнь стоит дороже меня.

— Я знаю.

— Ничего ты не знаешь.

— Знаю, что виноват. Знаю, что был трусом. Знаю, что не имею права стоять здесь и что-то требовать. Но если ты правда беременна, я не уйду.

— Ещё как уйдёшь.

— Нет.

— Это не вопрос.

— И не твой одиночный приговор тоже.

Она вскинула подбородок.

— Ты серьёзно приехал качать права? После всего? После того, как оставил меня собирать свою жизнь по кускам? После того, как позволил своей невесте шантажировать меня бумагами? После того, как два года жил на две стороны, а потом сделал вид, что просто «запутался»?

Каждое слово било точно в грудь. Заслуженно. Мало. Слишком мало за то, что я с ней сделал.

— Я приехал не за правами, — сказал я тише. — Я приехал, потому что если там мой ребёнок, я не позволю тебе пройти через это одной.

Её смех прозвучал хлёстко и зло.

— Не позволишь? Ты сейчас это серьёзно? Самое страшное «одной» я уже прошла, Максим. И именно из-за тебя. Так что не надо изображать внезапно проснувшуюся ответственность.

— Я не изображаю.

— Тогда иди и для начала разберись со своей свадьбой.

— Её не будет.

Она замерла. Всего на секунду. Но я увидел.

— Не говори того, чего не сможешь сделать.

— Смогу.

— Нет. Не сможешь. Потому что ты всегда выбираешь то, что выгоднее, безопаснее, удобнее. Так устроен ты. Так устроена твоя мужская храбрость — красиво каяться, когда всё уже сломано.

Я сжал кулаки. Не от злости на неё. На себя.

— Вера...

— Не надо. И вот ещё что. Ребёнок — не повод думать, что я снова открыла тебе дверь в свою жизнь. Ты опоздал. Сильно. Непоправимо. И даже если я рожу, это не будет означать, что я прощу тебя, верну тебя или позволю тебе играть в семью по воскресеньям.

— Я не прошу прощения сейчас.

— А что ты просишь?

Я посмотрел на неё долго. На бледное лицо. На напряжённые плечи. На руку, которой она держала дверь, словно та была щитом.

— Шанс не быть для собственного ребёнка тем же, чем я уже стал для тебя.

Вера молчала.

Тишина между нами густела, как перед грозой.

Потом она произнесла совсем тихо:

— Я ещё не решила, что буду делать.

У меня внутри всё остановилось.

— Что это значит?

— Это значит, Максим, что я только вчера узнала. И сегодня не обязана принимать решения, удобные тебе.

— Удобные? — голос у меня сорвался. — Ты думаешь, речь об удобстве?

— Я думаю, ты слишком поздно вспомнил про чувства.

— Я о ребёнке думаю.

— А я должна думать обо всём. О здоровье, о работе, о деньгах, о том, как жить дальше, о том, как не позволить таким, как вы с Никой, разорвать меня на части. Так что да, я не решила. И ты не имеешь права давить.

Я опустил голову.

— Хорошо. Не буду.

— Будешь. Не специально. Просто самим фактом своего существования.

Она устало прикрыла глаза на секунду, а потом добавила:

— Уходи.

— Нет.

— Максим.

— Я уйду, если пообещаешь, что завтра пойдёшь к врачу не одна.

— Мне не нужна нянька.

— А мне нужно знать, что с тобой всё в порядке.

— Со мной уже давно не всё в порядке.

Удар был тихим, но от него стало труднее дышать.

— Я заеду утром, — сказал я.

— Не надо.

— Заеду.

Она посмотрела на меня с такой ледяной неприязнью, что ещё недавно я бы не выдержал. А сейчас принял её как должное.

— Тогда я не открою.

— Ладно. Буду ждать под дверью.

— Ты невозможен.

— Поздно жаловаться.

На миг её губы дёрнулись — не в улыбке, нет, скорее в болезненном воспоминании о чём-то старом, когда мои упрямые фразы ещё не звучали как издевательство.

Потом дверь начала закрываться.

— Вера.

Она остановилась.

— Что?

Я смотрел только на её лицо.

— Я правда не знал.

— Теперь знаешь, — ответила она и захлопнула дверь.

Я остался в пустом подъезде один.

И впервые за очень долгое время понял, что боюсь не потерять деньги, работу, статус или поддержку Астафьевых.

Я боюсь, что эта женщина больше никогда не посмотрит на меня так, как раньше.

---