Глава 38. Между криком и жизнью

Глава 38. Между криком и жизнью

Роды — это не красиво.

Никакие фильмы, фотографии новорождённых в шапочках и посты о «самом волшебном дне» не рассказывают правды. Правда в том, что женщину разрывает не только болью. Её разрывает первобытной уязвимостью, в которой ты не можешь держать лицо, не можешь быть умной, логичной, гордой, собранной. Ты просто тело, которое идёт по древней кровавой дороге между страхом и жизнью.

Меня положили в родблок около пяти утра. Раскрытие шло быстро, но на фоне моей истории с угрозой врачи были особенно собраны. В палате пахло антисептиком, железом, жаром кожи и чем-то животным, от чего внутри всё дрожало.

Максима сначала не хотели пускать. Я слышала это сквозь схватки, как через воду: «не положено», «только по договору», «партнёрские роды не оформлены». И если бы он в тот момент не продавил всё своей редкой, ледяной вежливостью, я бы, наверное, сама кого-нибудь искусала.

Потом он всё-таки вошёл.

В одноразовом халате, в шапочке, смешной и совершенно чужой всему этому стерильному аду. Но когда подошёл ко мне и я увидела его лицо — собранное, бледное, растерянное до боли, — меня вдруг отпустил какой-то глубинный, мучительный страх.

Да, с ним я всё ещё злая. Да, я всё ещё не простила. Да, между нами гниют такие слои прошлого, что хватит на целое кладбище. Но прямо сейчас он здесь. И никуда не денется.

— Я рядом, — сказал он тихо.

— Поздно клясться, — выдохнула я, когда схватка снова скрутила поясницу.

— Я не клянусь. Просто сообщаю.

Потом боль стала такой, что время перестало существовать. Был только голос акушерки, короткие команды врача, моё тяжёлое дыхание, ладонь Максима в моей руке, мокрые волосы на висках, жажда, злость, животный стыд от собственного крика и тут же — полное равнодушие к этому стыду, потому что когда тебя рвёт схваткой пополам, приличия умирают первыми.

В какой-то момент я сорвалась.

— Я больше не могу, — прохрипела, чувствуя, как всё тело дрожит. — Не могу. Я не выдержу.

Максим наклонился ко мне так близко, что я чувствовала его дыхание на виске.

— Выдержишь.

— Ненавижу тебя, — выдохнула я в следующую волну.

— Знаю.

— Это всё из-за тебя.

— Да.

— Подонок... — почти прорычала я.

— Да.

И именно за эти «да» — без спора, без защиты, без мужского эго — мне хотелось одновременно разбить ему лицо и прижаться к нему всем телом, спасаясь от боли.

Когда начались потуги, мир вообще исчез.

Осталась только работа. Жуткая, древняя, кровавая. Врач говорила, что делать. Я орала, хрипела, толкала, срывалась, снова собиралась, и где-то рядом всё время был Максим — белый как стена, но не отступающий ни на шаг. Он вытирал мне лоб, поил водой, шептал что-то бессмысленное и, кажется, сам едва дышал.

А потом всё произошло сразу.

Ещё одна потуга.

Оглушительный крик.

Внезапная, страшная пустота в животе.

И тонкий, резкий, живой детский плач, который словно прошил насквозь всю мою душу.

— Девочка, — сказала врач.

Я зарыдала.

Не красиво. Не тихо. Не сдержанно.

Рыдала так, будто из меня вышел не ребёнок, а вся боль последних месяцев вместе с ней.

— Покажите... — только и смогла выдохнуть.

Мне положили её на грудь.

Тёплую. Скользкую. Кричащую. Невероятную.

Мою.

Нашу.

Маленькое смятое лицо, красные веки, влажные волосы, дрожащие губы, крошечные пальцы.

Я смотрела и не верила.

После всего этого ада.

После страха.

После угрозы.

После крови.

Она была здесь.

Живая.

Совершенная.

— Девочка моя, — шептала я сквозь слёзы. — Господи... девочка моя...

Максим стоял рядом и молчал.

Я повернула голову — и увидела, что у него по лицу тоже текут слёзы.

Беззвучно. Без попытки спрятать. Просто текут.

И почему-то именно это добило меня окончательно.

Не громкие слова.

Не признания.

Не обещания.

А взрослый сильный мужчина, который стоит в родзале и плачет над своей дочерью так, будто только сейчас окончательно понял, что жизнь всё-таки дала ему невозможное второе право.

---